Искра. Чужая земля. - Ирина Савицкая

class="p1">— Я та, у кого сегодня был плохой день, — сказала она спокойно. — Меня пытались убить по дороге. Я устала, злая и голодная. И если вы не хотите стать моим способом снять стресс — советую пересесть за другой стол. Подальше. — Выбирайте, — добавила Алиса.

Троица молчала. Первый, самый здоровый, открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент Лева прыгнул ему на колени и заурчал. Громко, требовательно, как трактор.

— Чего это он? — опешил мужик.

— Он хочет есть, — пояснила Алиса. — И если вы его не накормите, он будет орать всю ночь. У вас под дверью.

Мужики переглянулись. Потом самый здоровый вдруг заржал.

— А баба с юмором! — грохнул он. — Садись, кошак, жрать будем.

Лева довольно уселся и принял из рук мужика кусок мяса. Алиса вернулась за свой стол. Михай смотрел на нее с уважением. Лютобор — с удивлением. Она взяла ложку и принялась за еду. В трактире стало почти уютно. Но Лева, жуя мясо, поглядывал на дверь. Он чуял — ночь будет длинной.

ГЛАВА 22: ВСЕ ЕЩЕ ДОРОГА

Утро встретило их серым небом и тишиной.

Алиса вышла на крыльцо трактира — и замерла. Воздух был плотным, вязким, пахло снегом. Небо набухло свинцом, и где-то далеко, над лесом, уже закручивались первые вихри.

— Будет буран, — сказал Лютобор, появляясь рядом. — Надо ехать сразу или переждать?

— Переждать — это на сколько?

— На день. Может, на два.

Алиса посмотрела на дорогу, на лес, на тяжелое небо. Потом на Леву, который сидел у крыльца и нервно вылизывал лапу.

— Кот не хочет, — сказала она. — Значит, поедем.

— Кот? — Лютобор усмехнулся. — Вы серьезно?

— Серьезнее некуда. Он всегда чувствует. Если боится — надо прятаться. Если нервничает — надо быть осторожными. А если просто не хочет — значит, лучше переть напролом.

— Интересная классификация.

— Жизненная.

Михай уже выводил лошадей. Мороз крепчал, животные нервничали, косились на лес.

— Выезжаем, — сказал он коротко. — Пока не замело.

Они тронулись.

***

Сначала снег падал редко, лениво. Потом закрутил сильнее. А через час началось.

Метель обрушилась внезапно, будто кто-то открыл небесные ворота. Ветер взвыл, снег пошел стеной, и дорога исчезла.

— Держись! — крикнул Михай, но голос утонул в белой круговерти.

Лошади встали. Дальше идти отказывались.

— Надо искать укрытие! — Лютобор подъехал вплотную. — Здесь где-то должна быть охотничья избушка. Я помню.

Михай хлестнул лошадей, сани рванули, проваливаясь в сугробы. Алиса вцепилась в борт, Лева — в нее. Кот орал, но в ветре его было не слышно.

— Там! — заорал Лютобор, указывая в белую муть.

Что-то темнело впереди, размытое снежной пеленой. Размытый силуэт, словно призрак в белом мареве — стена? Или могучее дерево, склонившее ветви под тяжестью снега? А может, заброшенный дом, приютившийся на окраине леса?

Сани резко дернулись, будто наткнулись на невидимую преграду. Их подбросило вверх, словно на воздушной волне, и они замерли, утонув в сугробе.

— Вылезаем! — голос Михая прозвучал отрывисто, почти командно. Он спрыгнул первым, не раздумывая, и в одно движение подхватил Алису на руки, унося ее прочь от занесенных саней.

Лютобор тем временем сражался с древней дверью — замерзшей, покрытой коркой льда, будто заколдованной. Его руки скользили по обледеневшим петлям, но наконец-то дверь поддалась, со скрипом отворив свои недра.

Они ввалились внутрь, в кромешную тьму, где пахло сыростью, мышами и заброшенностью — запахом давно покинутого дома.

Кот, словно тень, вырвался из рук Алисы и растворился во мраке.

— Лева! — ее крик эхом отразился от стен.

В ответ донеслось довольное мурлыканье — кот уже освоился в новом пространстве, изучая каждый уголок.

Михай, не теряя времени, чиркнул кресалом. Слабый огонек свечи ожил, робко выхватывая из темноты очертания комнаты: покосившуюся лавку, стол, покрытый слоем пыли, и печь-каменку в углу, словно хранительницу домашнего очага.

— Жилище, — произнес Лютобор, обводя помещение внимательным взглядом. — Старое, но целое. Дрова есть — значит, есть шанс выжить.

— Печь топить можно? — зубы Алисы уже выбивали дробь от холода, пальцы не слушались.

— Попробуем, — коротко ответил Михай.

Вместе с Лютобором они завели лошадей в избу — те упирались, храпели, чуя недоброе, но пришлось заталкивать силой. В дальнем углу разместили их, распрягли, насыпали корма из последних запасов.

Час спустя в избушке стало тепло. Тепло разливалось по комнате, прогоняя стужу и страх. Михай, словно опытный хозяин, натаскал снега, растопил его, наполнил котелок чистой водой, не забывая заботиться и о лошадях. Лютобор колдовал у печи с такой уверенностью, будто всю жизнь только этим и занимался — языки пламени послушно плясали в его руках.

Алиса, оживая от тепла, развернула припасы: на столе появились ломти хлеба, сало, вареное мясо — скромная, но такая желанная еда.

Лева, довольный и сонный, устроился на лавке, жмурясь от тепла и урча, словно довольный бог огня.

— Ну что ж, — произнесла Алиса, протягивая озябшие руки к огню. — Похоже, здесь мы и застрянем, пока метель не утихомирится.

И в этой простой избушке, среди потрескивания дров и мурлыканья кота, они нашли временное убежище от бушующей стихии за окном.

Лютобор сидел у стены, привалившись спиной к теплым доскам, и смотрел на огонь. Пламя плясало в маленькой печурке, бросало тени на низкий потолок, выхватывало из темноты лицо Михая, замершего у двери, и Алису, которая устроилась на кровати, прижимая к себе Леву.

Он молчал уже долго. Так долго, что тишина начала давить.

— Рассказывай, — сказала Алиса негромко, но твердо. — О брате. О себе. О том, почему уехал. Мы тут надолго, а врать друг другу в такой тесноте — себе дороже.

Лютобор усмехнулся — криво, одними уголками губ. Усмешка вышла невеселой, горьковатой, но обид не было. Он понимал: она права. В этой комнате, за этой дверью, за которой могло таиться что угодно, ложь становилась роскошью, которую никто не мог себе позволить.

— Кречет был старше на десять лет, — начал он, и голос его звучал глухо, будто издалека. — Я его помню с детства... всегда недовольным. Всегда злым.

Он замолчал, глядя в огонь, и перед глазами поплыли картины — старые, полустертые, как выцветшие гобелены.

Вот ему, Лютобору, пять лет, он бежит по двору, спотыкается,