Искра. Чужая земля. - Ирина Савицкая

— Ложись, — сказала Алиса коту. — Я постерегу.

Кот не послушался.

Она вернулась к огню. Михай уже задремал, сидя у стены. Лютобор смотрел на пламя.

— Странный у вас кот, — сказал он тихо. — Он не просто кот?

— А кто?

— Не знаю. Но такие звери просто так не приходят.

Алиса вспомнила Велену. «Он не просто кот». Тогда не спросила. А сейчас?

— Пришел — и ладно, — сказала она. — Без него я бы уже раз пять умерла.

Лютобор кивнул.

— Понимаю. У меня тоже был такой. Пес. Погиб, когда жену спасал. Не спас. С тех пор ни зверей, ни людей близко не подпускаю. А сейчас — вы, — он посмотрел на нее. — И сам не знаю, почему.

В его взгляде было что-то, от чего Алисе стало не по себе.

Кот молчал. Ветер выл за стеной. Метель не унималась. Где-то в лесу, в белой круговерти, бродили тени.

Или показалось.

ГЛАВА 23: УТРО В ЛЕСУ

Алиса проснулась не от звуков, а от их отсутствия. Тишина давила на уши, как мокрая вата. Ветер стих. Метель выдохлась, оставив за стенами избушки белое, безмолвное, почти мертвое пространство. Даже треск остывающей печи казался чужеродным, слишком громким для этого утра.

Лева сидел у двери. Не спал — просто смотрел. Зеленые глаза в полумраке горели ровным, немигающим огнем.

— Давно не спишь? — прошептала Алиса, боясь разрушить хрупкое равновесие тишины.

Кот моргнул медленно. Спрыгнул с лавки, прошел бесшумно, ткнулся холодным носом в ее запястье. Требовательно. Как часовой, сдающий смену.

Она натянула тулуп, запахнула воротник, шагнула на крыльцо.

Холод ударил в лицо — резкий, сухой, пахнущий хвоей и мокрой сталью. Солнца еще не было, но небо уже светлело: тяжелое, свинцовое, готовое снова обрушить снег. Вокруг избушки сугробы поднялись выше колена, ровные, нетронутые. Почти.

Кроме следов.

Они были повсюду.

Волчьи. Крупные, четкие, вдавленные в снег до самой земли. Стая обошла избушку кольцом. Не раз, не два — они кружили, подходили к порогу, к окнам, к углам сруба, замирали. Дышали. Слушали. Но не переступили черту.

— Лева, — выдохнула Алиса. Пар вырвался из губ облачком и тут же растаял.

Кот уже сидел на перилах. Хвост обмотал лапы. Смотрел на следы не со страхом. С тем спокойным, древним презрением, какое бывает у существ, помнящих времена, когда волки еще кланялись луне не из страха, а из уважения.

Дверь скрипнула. Первым вышел Михай — потер шеей, зябко крякнул, уставился в снег. За ним, прикрывая проем плечом, появился Лютобор. Меч уже был в руке. Не обнажен, но рука лежала на рукояти, как на старой клятве.

— Мать честная, — пробормотал Михай. Голос сел. — Стая. Голов десять. Не меньше.

— Почему не напали? — Лютобор не сводил глаз с дорожек. Пальцы медленно провели по краю отпечатка. Снег был плотным, но не примятым. Они не рвались внутрь. Они проверяли.

Алиса перевела взгляд на Леву. Кот сидел неподвижно. Только уши слегка повернуты к лесу.

— Может, чуяли, что тут не просто люди, — сказала она тихо.

Михай фыркнул, но без насмешки. Просто усталостью.

— Волки зимой голодные. На все кидаются. А тут — обошли, постояли и ушли. Не иначе, как чуют подвох.

— Не подвох, — Лютобор поднялся. В голосе звенела тихая уверенность. — Волки умнее, чем думают охотники. Они чуют силу. И слабость. И границы. Здесь граница была. Они ее признали.

Он посмотрел на Леву. Кот ответил долгим, тяжелым взглядом. В нем не было угрозы. Было напоминание.

Алиса вдохнула. Воздух обжег легкие. Она знала: они ушли не навсегда. Они просто отступили. Как вода перед камнем. Но камень не вечен.

— Седлаем, — сказала она. Голос не дрогнул. — Выезжаем, пока тропу опять не занесло.

Лева спрыгнул с перил. Прошел мимо, задел ногу. И первым направился к саням.

***

Дорога до тракта заняла полдня — или три вечности, если мерить не часами, а ударами сердца и хрустом наста под копытами. Снег был рыхлым, глубоким, и лошади выбивались из сил уже к полудню.

Лютобор ехал впереди. Михай правил санями, то и дело спрыгивая в сугроб, упираясь плечом в полозья, толкая, матерясь сквозь зубы, снова запрыгивая. Руки его покраснели до багрового, пальцы одеревенели.

Алиса сидела, прижимая к груди Леву. Кот грелся под тулупом, тихонько мурлыкал в такт скрипу полозьев. Она смотрела, как лес по сторонам редеет — сосны уступают место березняку, березняк — кустарнику, а потом и вовсе расступается, обнажая белые, выстуженные поля. Воздух стал другим: не хвойным, а открытым, пахнущим дымом и далекой цивилизацией.

К вечеру впереди, за линией пригорка, показались огни. Не костры, не пожар — ровные, желтые, упорядоченные. Предместья.

— Предместья, — сказал Лютобор, подъезжая ближе. Голос его осип от холода и молчания. — До столицы еще верст десять. Здесь можно заночевать. Или ехать дальше?

Алиса провела рукой по заиндевевшей щеке. Посмотрела на небо — тяжелое, готовое разразиться новой метелью. На сани, на измученных лошадей, на Михайло, уже вытирающего лицо рукавом.

— Едем, — сказала она. — Пока не замело.

Они поехали дальше. И столица возникла из темноты неожиданно.

Сначала — стена. Высокая, каменная, уходящая в сумрак по обе стороны, словно каменный хребет спящего зверя. Башни через каждые сто шагов, на зубцах мерцали факелы, их пламя трепетало на ветру, высекая из тьмы силуэты алебард и шлемов. У ворот стояла стража — не лесные дозорные в лохмотьях, а люди в одинаковых плащах, с четкими лицами и спокойными, оценивающими взглядами.

Лютобор подъехал, остановил коня. Сказал что-то низким, ровным голосом. Достал из-за пазухи сверток пергамента, подал. Стражник развернул, пробежал глазами строки, кивнул. Не спросил ничего лишнего. Махнул рукой — проезжайте.

Ворота отворились с тяжелым скрипом, и они въехали.

Алиса замерла. Смотрела во все глаза.

Дома здесь были не бревенчатые, а каменные — в два, а то и в три этажа, с острыми крышами и окнами, за которыми горел теплый свет. Улицы мощеные, хоть и под слоем снега, но уже протоптанные до брусчатки колеями и следами. Фонари — настоящие, чугунные, с толстыми стеклами и масляными лампами внутри — висели через каждые несколько