Искра. Чужая земля. - Ирина Савицкая

Вот они за столом. Отец, грузный, краснолицый, похлопывает Кречета по плечу: «Вот мой наследник, вот моя гордость!» На Лютобора — ноль внимания. Сын и сын. Для порядка родили, чтоб не один был.

Вот мать. Тихая, бледная, вечно больная. Она гладит его по голове, когда никто не видит, шепчет: «Терпи, маленький. Вырастешь — уедешь». Потом ее не стало.

— Отец любил его больше, — продолжал Лютобор. — Первенец, наследник, продолжатель рода. Я был... так. Для порядка. На всякий случай, если с Кречетом что случится.

Он провел рукой по лицу, будто сгоняя наваждение.

— А мать? — тихо спросила Алиса.

— Умерла, когда мне было пять. — Голос его дрогнул, но тут же выровнялся. — Просто не проснулась однажды утром. Лекарь сказал — сердце. Кречет тогда уже вовсю командовал, отца заменил. А после смерти отца — он и вовсе стал полным хозяином.

— А ты?

— А я стал лишним ртом. — Лютобор усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Кречет меня не трогал. Не бил, не гнал. Просто не замечал. Будто я — пустое место. Мебель. Тень. Это, знаешь, иногда хуже побоев.

Он помолчал, глядя, как угли в печурке проваливаются, осыпаются искрами.

— Я уехал, как только смог. Пятнадцать лет мне было. Сказал: «Прощай, брат. Не поминай лихом». А он даже не обернулся. Сидел за столом, бумаги свои перебирал, только рукой махнул: «Иди, куда хочешь. Мне дела нет».

Алиса представила эту картину: мальчишка, почти ребенок, стоит на пороге отчего дома, а старший брат даже головы не поднял. Холод пробежал по спине.

— И что дальше?

— А дальше — жизнь. — Лютобор пожал плечами. — Вступил в войско, потому что больше ничего не умел. Там научили мечом махать, стрелять, в седле держаться. Потом в стражу подался — в большом городе, где платят исправно. Потом — сам по себе. Торговал помаленьку, возил товары, охранял караваны.

Он замолчал, будто решая, говорить дальше или нет.

— Женился даже, — сказал наконец тихо. — Хорошая была девушка. Из купеческой семьи, небогатой, но честной. Любил я ее.

Алиса замерла, чувствуя, что дальше будет что-то страшное.

— Умерла. — Лютобор смотрел в огонь не мигая. — И сын тоже. Не выжил.

Тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом. Михай отвернулся к стене, пряча глаза. Алиса прижала Леву крепче, чувствуя, как под шерстью бьется теплое кошачье сердце.

— Прости, — сказала она тихо.

— За что? — Лютобор покачал головой. — Ты не виновата. Никто не виноват. Так бывает. Боги забирают, не спрашивая.

Он помолчал, потом продолжил:

— После этого я и подался в вольные стрелки. Смерти искал, если честно. Ввязывался в самые гиблые дела, лез под стрелы, вызывал на бой тех, кто сильнее. А смерть не брала. Видно, не пришел еще мой срок.

— А потом?

— А потом узнал, что Кречет убит. — Лютобор перевел взгляд с огня на Алису. — Не поверил сначала. Думал — слухи, сплетни. Кречет был хитрый, как лис, и осторожный, как волк. Не мог он так просто... Но слухи подтвердились. Кто-то из старых знакомых рассказал подробности. И тогда я начал копать.

Он подался вперед, и тени на стене качнулись, выросли.

— Нашел свидетелей. Тех, кто видел, как все было. Нашел повитуху — она сначала отказывалась говорить, боялась. Я ей заплатил. Хорошо заплатил. И она рассказала про ребенка. Про то, что его... того. Не своей смертью.

Алиса вздрогнула. Лева поднял голову, насторожился, но промолчал.

— Понял тогда, что Рутгер за всем стоит. — Голос Лютобора стал жестче. — Он всех убрал, кто мог мешать. Кречета — потому что земли нужны были. Вашего ребенка — потому что наследник. И вас, — он посмотрел на Алису в упор, — оставил. Думал, что сдохнете сами. Вдова в разоренном поместье, без денег, без людей — какой от нее прок? Сама уйдет, земля перейдет к нему по праву соседства.

— Но я не ушла.

— Не ушли. — Лютобор усмехнулся. — И это хорошо.

Он откинулся назад, снова привалился к стене.

— Знаешь, баронесса, я ведь думал: может, не лезть? Может, так и надо? Кречет был гадом. Всю жизнь меня не замечал, людей своих не жалел, чужих не считал. Его смерть — не потеря. А может, и справедливость.

— Но приехали.

— Приехал. — Лютобор кивнул. — Потому что ребенок. — Он сглотнул, и желваки заходили на скулах. — Он не заслужил. Ничего не заслужил. Не успел. И я подумал: если я сейчас отвернусь, если не помогу той, кто пытается восстановить справедливость, — чем я лучше Кречета? Чем я лучше Рутгера?

Алиса молчала. Внутри нее все переворачивалось — чужое горе, чужая боль, чужая решимость. И рядом с этим — свое. То, что она несла в себе с того самого сна, с той самой комнаты, где умирала настоящая Искра.

— Вы что-то скрываете, — сказала она вдруг, глядя ему прямо в глаза. — Я чувствую. Есть что-то еще.

Лютобор поднял глаза. Долго смотрел на нее, будто решая, стоит ли говорить. Потом медленно кивнул.

— Все скрывают, баронесса. — Голос его стал тише, почти шепотом. — И вы — тоже.

Повисла тишина. Такая, в которой слышно было, как за стеной воет ветер, как скребется мышь где-то в подполе, как Лева переворачивается с боку на бок, устраиваясь поудобнее.

Алиса первая отвела взгляд.

— Ладно, — сказала она устало. — Правда за правду. Когда-нибудь. Не сейчас.

— Не сейчас, — согласился Лютобор.

Алиса легла, прижалась к теплому кошачьему боку и закрыла глаза. Перед внутренним взором все еще стоял Лютобор, рассказывающий о брате, о матери, о мертвой жене и мертвом сыне. О боли, которую не выплакать, не выкричать, не заглушить вином.

«Все скрывают», — сказал он.

И был прав.

Она тоже скрывала. Чужое тело, чужую жизнь, чужие сны. И то, что камень на груди сегодня стрелял синим огнем.

За стеной снова завыло — то ли ветер, то ли зверь. Алиса открыла глаза, прислушалась. Лютобор сидел у двери, меч на коленях, лицо в тени. Не шевелился. Ждал.

— Спите, баронесса, — сказал он тихо. — Я здесь.

Лева вдруг