Подари мне второй шанс - Майарана Мистеру

каждую просьбу распоряжение, и погремушка с резьбой лежала на его столе, и «В вашем положении стоять не желательно» он сказал мне ещё тогда, в казённом кабинете, когда я была для него всего лишь чужой беременной женой.

Я запретила себе додумывать. Дура ты, сказала я себе привычно. Он говорит с матерью своего сына о своём сыне. Остальное тебе мерещится, потому что осень, дождь и чужая старая история, отыгранная нынче в парадной гостиной.

А поздно вечером, когда я укладывала Тео, в детскую вошёл Дориан.

Вошёл, остановился у колыбели с другой стороны и стал смотреть, как Тео засыпает. Тео, засыпая, держал меня за палец. Ритуал у нас был такой, без пальца он не соглашался.

Мы стояли над колыбелью вдвоём, по обе стороны, и молчали. Свеча горела на столике, Тео сопел, за окном стучал дождь. Потом Дориан протянул руку и поправил одеяло. Неловко, но поправил. Первый раз при мне он коснулся сына сам.

— Спокойной ночи, — сказал он. Не понять кому, мне или Тео.

И вышел.

Я стояла над колыбелью ещё долго. Палец мой Тео так и не отпустил.

Дни после этого пошли обычные, но что-то в них сместилось, как свет к осени. За ужином он один раз спросил, тепло ли в детской, не дует ли от окон, велю заложить войлоком. В пятницу задержал нас в кабинете дольше обычного, потому что Тео разошёлся и никак не отдавал ему перо. А Марта ходила и напевала, я слышала дважды.

Во вторник Тео впервые попробовал его на зуб.

Дориан слушал доклад лекаря, держа Тео на колене, и Тео, изучив очередную пуговицу мундира, потянул её в рот со всей серьёзностью своих режущихся зубов. Пуговица не поддалась. Тогда он попробовал руку, которая его держала, за большой палец, добросовестно, обеими дёснами.

— Он кусается, — сообщил Дориан, не двигая руки.

— Зубы, — сказала я. — Лекарь говорит, надо давать грызть.

— Пусть грызёт.

И Тео грыз его палец, урча, до конца доклада. Ещё недавно этот палец одним росчерком отправлял людей в крепость, а его хозяин одним словом выставил из дома красивейшую женщину провинции. Сейчас он сидел смирно и следил только за тем, чтобы маленькому было удобно.

Про Ивлин в доме не говорили, будто её и не было. Только Лотта шепнула, что в городе она осталась, дом не сдаёт, и в лавках говорят, что госпожа собирается зимовать.

И тут заусенец из гостиной зацепился снова. У храмовой площади. Про Корнелию Марта говорила теми же словами. Съехала из имения, снимает дом у храмовой площади, свечи, молитвы. Я не знала, велика ли эта площадь и сколько на ней приличных домов. Может, два. Может, десять. Может, город просто мал, и все, кому я поперёк горла, селятся у храма, потому что там прилично и недорого.

А может, и нет. Две женщины, у каждой из которых ко мне счёт, зимуют у одного храма. И приехала госпожа Кассарт в наш город не когда-нибудь, а перед самым судом, будто знала, к чему поспеть.

Я убрала это к прочим сведениям, которые не горят. Такие женщины не уезжают после одного слова. Такие женщины ждут, она сама сказала. Вопрос был только в том, порознь они ждут или уже вместе.

В конце недели по дому прошёл холодок. Ничего не случилось, но я научилась чуять такие вещи кожей. Марта стала тише. Караулы у ворот сменялись чаще. Из города вернулся посыльный и прошёл к кабинету не через кухню, как всегда, а парадным ходом, с сумкой на ремне.

А вечером Дориан позвал меня в кабинет одну, без Тео и не в наш день.

Неладное я почуяла ещё от дверей. Он стоял у стола, и перед ним лежала развёрнутая бумага с имперской печатью.

— Сядьте.

Я села. Он не сел. Он смотрел на меня, и взгляд у него был осторожный, такого я ещё не видела. Будто он нёс что-то тяжёлое и примеривался, как поставить, не уронив.

— Даты утверждены, — сказал он. — Люциан Арджент, через шесть дней. Дэмиан Эшфорд, через десять. На рассвете, в городской крепости. Завтра оглашение по всей провинции. Лучше вам узнать от меня, чем от баронессы.

Десять дней.

Руки я держала на коленях, одна в другой, и смотрела на бумагу с печатью. Читать её отсюда было нельзя, да и не нужно. Такие бумаги пишутся одинаково, я насмотрелась на казённый слог за этот год. По совокупности установленного. В назидание. Привести в исполнение.

Я сидела очень прямо и слушала себя изнутри. Торжество? Ужас? Я год шла и к тому, и к другому. Внутри было гулко и пусто, как в нежилых комнатах.

Десять дней. Человек, который пел про мельникову дочку и уснул в сапоге в нашу брачную ночь. Человек, который разрешил убить меня и сына. Оба этих человека были одним, и через десять дней, на рассвете, обоих не станет, и это сделала я.

Овраг не вспоминался. Из пустоты, как назло, лезла какая-то ерунда. Как он выронил перчатки в холле и они упали мимо подноса. Как промахнулся рукой мимо хлебной корзинки. Как стоял над колыбелью со свечой, с усталым лицом, и поправлял одеяльце так, будто разглаживал письмо. Почему из целого человека память выбирает такое, я не знаю. Наверное, потому, что за это не казнят, а помнить что-то надо.

Не казни я хотела. Я хотела суда, правды, безопасности для сына. Казнь пришла следом сама, потому что за артефакты в империи одна дорога, я знала это.

Тогда почему так пусто, если всё закономерно?

— Амалия.

Я подняла голову. Он назвал меня по имени, второй раз за всё время, и смотрел всё так же осторожно.

— Вам ничего не нужно делать. Присутствовать родным не положено, прошений не требуется. От вас, — он выделил это слово, — не требуется ничего. Это дело империи, а не ваше.

— Я поняла. — Голос не подвёл, я даже удивилась. — Благодарю, что сказали сами.

Я поднялась. И уже у двери задала вопрос, который задавать не собиралась.

— Он о чём-нибудь просил? Там, в крепости.

Зачем мне это было знать, я не смогла бы объяснить. Наверное, из-за фразы в холле, которую он так и не договорил. Скажи Тео, когда вырастет, что я. Что «я»? Эта дыра тихо ныла во мне, и я хотела знать, чем он заполняет её там, в крепости, в свои