Подари мне второй шанс - Майарана Мистеру

В первый раз между мной и ножом стояли старик со старухой.

Я вспомнила её, маленькую, сухую, в низко повязанном платке. «Да на кой мы ему. Уходи». Она отдала мне последний час своей жизни, и я даже имени её не узнала. Где-то на севере, у ельника, эти двое живут и сейчас. Топят печь, и дым идёт из трубы, и на двери у них кованый знак вейловской деревни. Они меня никогда не видели. Дай небо, чтобы и не увидели.

И знаете, чем я занималась до середины ночи? Слушала, как он дышит. Сидела над спящим сыном, здоровым, сытым, стерёженным целым гарнизоном, и ловила каждый его вдох, как в первую ночь его жизни. Вдох, ещё вдох. Теряла и находила заново.

На каком-то десятке меня наконец затрясло. Я тряслась молча, вцепившись в бортик колыбели, и выпускала из себя всё, что два года лежало во мне уложенное и перевязанное. Ночь у ельника. Крик, оборванный коротким ударом. Тепло, утекающее под воротник.

Тео спал. Свеча горела.

Из темноты, незваная, пришла зимняя гостиная Эшфордов. Корнелия у огня, с пяльцами, вышивает серебром герб на крохотной распашонке, стежок к стежку, и лицо у неё над работой мягкое и молодое.

«Первому внуку всё лучшее».

Тео носил эти распашонки в той жизни, герб был замусолен у ворота, он вечно тянул его в рот. Одни и те же руки вышили ему приданое и подписали его смерть, и обе работы были сделаны аккуратно, с любовью к порядку.

Я поискала в себе хоть что-нибудь к этой женщине и нашла только усталость. Даже ненависть, которая грела меня так долго, к ночи выгорела до золы. Она больше не могла у меня отнять сына, вот и всё.

Род Эшфорд кончился. Я поняла это только сейчас, сидя у колыбели. Дэмиан десять дней как в земле, Корнелия с этого утра, а Тео записан в другую родовую книгу. Осталось имя на воротах имения под описью да я, вдова, которую в городе до сих пор зовут леди Эшфорд, потому что звать иначе пока не выучились. Красивый был дом. Хорошо устроенный.

Корнелия Эшфорд умерла сегодня утром, и мир не заметил. Завтра заметит, заговорит, задохнётся сплетней, и через неделю новость доедет до провинции, до гостиной баронессы Клов.

Я думала, что в этот день во мне что-нибудь растает. Отпустит узел, который затянулся той ночью в коридоре. Узел сидел на месте. Видимо, держался он не на ней одной.

Дверь открылась без стука.

Дориан стоял на пороге, в домашнем, без мундира. Лотта не соврала, ходил он так, что я не услышала ни одной половицы. Он посмотрел на меня, на мои руки на бортике колыбели, на свечу, догоревшую до половины.

Я начала подниматься и подбирать слова про то, что мне не спится.

— Сидите, — сказал он. И, помолчав, добавил: — Или идите спать. Я побуду здесь.

Глава 25

Дом узнал только через три дня.

Новость привёз возчик Марты вместе с крупами, на кухне её обсудили шёпотом, и к обеду Лотта уже не могла держать её в себе.

— Старая леди Эшфорд скончалась, миледи. Во сне, от сердца. Компаньонка утром вошла, а она лежит тихая, как уснула. Приличный дом, приличная смерть, отпевали скромно, при трёх старушках.

Во сне. От сердца.

Тихо и прилично, сказала когда-то одна женщина в тёмном коридоре, объясняя сыну, как избавляются от лишних людей. Молодая леди сгорела от горя, младенец ушёл следом, никто не удивится, все только вздохнут. Теперь этими словами хоронили её саму, и город вздыхал, как по писаному. Я слушала Лотту и думала, что у судьбы хороший слух и скверный характер.

— А ещё говорят… — Лотта покосилась на дверь и понизила голос. — Говорят, к ней в тот вечер приезжали. Люди в тёмном. А наутро её уже…

— Лотта, — сказала Марта от буфета. — Полы в галерее сами себя не вымоют.

Лотту сдуло. Марта переставила посуду, не глядя на меня, и я не стала спрашивать, что она знает и о чём догадывается.

Стряпчий приехал в конце недели, тот же, что читал признание крови. Меня позвали в кабинет, и там, при Дориане, он разложил бумаги со столичными печатями и стал читать вслух.

По совокупности установленного судом. В возмещение вреда, причинённого преступлениями против её лица и крови. Леди Амалии, вдове Эшфорда, урождённой Вейл, передаётся имение Эшфордов с землями, доходными статьями и движимым имуществом, за вычетом отошедшего короне по делу о заговоре.

Я сидела и слушала, как мне зачитывают дом, в котором меня собирались убить. Оранжерею с орхидеями. Конюшни, которые Дэмиан всё хотел перестроить. Дальний амбар за службами, с воронёным замком на воротах, теперь пустой и с печатями.

Корона удивительно точно знала, сколько стоят мои разбитые жизни, обе. Ошиблась она только в одном. Сама корона таких возмещений не придумывает. Тут была другая рука, и я её узнала. Я посмотрела на Дориана. Он стоял у окна, спиной к нам, и разглядывал зимний сад.

— Это решение короны, — сказал он, не оборачиваясь.

— Разумеется, — сказала я. — Я и не сомневалась.

Стряпчий, человек тёртый, углубился в опись.

Подписей от меня требовалось одиннадцать. Я выводила своё имя, лист за листом, и на седьмом остановилась. В описи движимого имущества, между столовым серебром и часами каминными бронзовыми, стояла строка. Перстень золотой мужской, камень тёмный, гравировка по ободу.

Я знала этот перстень. Мой муж носил его на левом мизинце и говорил, что выиграл у Реннера.

— Этот предмет, — сказала я стряпчему, — я хочу получить отдельно и сразу. Остальное пусть идёт своим порядком.

Стряпчий поклонился и сделал пометку. Дориан у окна не пошевелился, но я спиной чувствовала, что слушает.

Перстень мне привезли через два дня, в казённом пакете с сургучом.

Он был меньше, чем я его помнила, и легче. Тонкое золото, тёмный камень. Гравировка по внутреннему ободу, мелкая, я видела её в свете свечи, наклонив кольцо. Читать я не стала.

Оставалось решить, куда его отправить. Городской дом Арджентов отошёл короне вместе со всем, что нажил Люциан, до последней запонки. Куда после этого делась Селестина, я не знала, и спрашивать в этом доме было