Подари мне второй шанс - Майарана Мистеру

Дориан ответил не сразу. Я слышала, как за моей спиной он складывает бумагу с печатью, аккуратно, по старым сгибам.

— Бумагу и перо, — сказал он. — Для письма.

Глава 23

(Дориан)

Люциана Арджента казнили на рассвете шестого дня.

Я на казни не был, дальше приговора работала империя. К полудню мне привезли акт с печатью, я подшил его к делу и вернулся к донесениям. Провинция после оглашения притихла: в базарный день площади стояли полупустыми, люди сидели по домам.

Накануне десятого дня из крепости доставили письмо. Приговорённый Эшфорд просил передать его сыну через мать. Письма приговорённых читает Надзор, так что я прочёл его сам. Один раз.

'Тео. Мне сказали, что ты мне не сын. Пусть так. Три месяца я был твоим отцом, как умел, лучше не умел. Когда вырастешь, спроси у матери, кем я был, и поверь ей. От себя скажу одно. Я всю жизнь подписывал, что велели. Ты не подписывай.

Дэмиан Эшфорд'.

Человек, писавший прошения листами, научился коротко. Крепость учит быстро.

В ночь на десятый день я остался дома. Сидел в кабинете над бумагами трёх округов и слушал дом. В четвёртом часу наверху заскрипела половица. Амалия не спала и ходила по своим комнатам, из угла в угол, подолгу. Я уже знал за ней эту привычку.

Колокол долетел с рассветом, со стороны города. Бил он редко, и в холодном утреннем воздухе каждый удар был слышен ясно.

Я поднялся на галерею. Дверь детской стояла приоткрытой. Она была у окна, спиной ко мне, в накинутой шали, и держалась рукой за раму. Мне захотелось подойти и увести её от этого окна. Вместо этого я постоял и ушёл вниз. Утешать её было некому, а мне не с чем: это дело я подписывал сам.

Письмо я отдал после завтрака, в кабинете.

— Из крепости. Для Тео. Его читал я, по службе. Больше никто.

Она взяла конверт двумя руками, будто горячую посуду, и читала стоя. Дочитала, сложила по сгибам и убрала за корсаж.

— Я отдам ему, когда вырастет, — сказала она. Голос у неё держался, а руки нет, и она убрала их за спину.

Я кивнул и придвинул к себе донесения. Работа в то утро шла плохо.

Марта в тот день дважды приносила мне чай, которого я не просил.

Незваных гостей я ждал давно, с того дня, как привёз их обоих в этот дом.

Караулы наместник осенью похвалил. Он смотрел глазами старого инспектора и увидел половину постов, а вторую половину с дороги не видно. Кроме того, Холт с осени держал двух человек у храмовой площади, и о доме, который сняла старая леди Эшфорд, мне докладывали каждую неделю.

На четвёртую ночь после казни пришло донесение. Из дома у площади вышел мужчина с дорожным мешком и взял не к тракту, а полем. Его повели. Шёл он грамотно, обходя всё, что видно с дороги, и к моей стене вышел с юга, где вышел бы я сам. В саду его взяли втроём, без шума.

Южное крыло. Её окна и окна детской.

Злость поднялась тёмная, не рабочая, из тех глубин, откуда приходит гон. Я постоял у окна караульной, пока она не осела, и велел вести взятого в подвал.

При нём нашли нож, рабочий, со стёртой рукоятью. Я посмотрел на него и отдал в опись.

Допрос я вёл сам, при писаре.

Он назвался сразу. Сайлас, из дворни Эшфордов, тридцать лет при госпоже. Отвечал буднично, словно давно знал, что возьмут. Госпожа велела прибрать обоих, мать и мальчика. Как — оставила на его усмотрение, он человек опытный.

Хозяйку он выдал на третьем вопросе и не торговался. Пёс, оставшийся без двора.

Под конец, для полноты, я спросил, кто бывал в доме у площади. Он перечислил. Компаньонка, прачка, зеленщик с коробом. И госпожа, что приезжала трижды, по вечерам, в наёмной карете. Красивая, тёмные волосы, называла хозяйку по имени.

Кассарт.

Женщина, которой я месяц назад велел подать карету, ездила по вечерам к женщине, заказавшей моего сына. О чём они там говорили, показания Сайласа не покрывали. Я записал это отдельно и убрал под ключ. Всему своя очередь.

За Корнелией Эшфорд я поехал утром, сам, с четырьмя людьми.

По уставу полагалось послать наряд, но устав здесь кончался. То, что я вёз в дом у храмовой площади, к имперским бумагам не подошьёшь.

Дом оказался приличный, тихий, с вымытым крыльцом. Компаньонка открыла, увидела мундиры и отступила к стене. Корнелия Эшфорд вышла в гостиную одетая, причёсанная, со сложенными на животе руками, и встретила меня стоя.

— Господин комендант.

— Сайлас взят этой ночью в моём саду. Он дал показания. Заказ ваш.

Она выслушала, глядя мне в лицо, и наклонила голову, будто соглашалась с удачным ходом противника.

— Допустим. У вас есть моё право, господин комендант. Что бы ни открылось, меня не коснётся ни арест, ни суд, ни приговор. Слово рода де Варг.

— Слово звучало иначе. В этом деле вы неприкосновенны для имперского правосудия. В деле о железе, с которым вы приходили. Оно закрыто эшафотом.

Она молчала и перебирала в уме собственную просьбу, это было видно по её глазам. Просьбу она составляла тщательно, слово к слову, и всё же оставила в ней щель.

— Покушение на дитя дракона империя не судит. Его судит род. Род выносит приговор, и род его исполняет.

Она выпрямилась.

— Вы дали слово, дракон.

— Дал. И слово рода де Варг исполнено. В полной мере.

Глава 24

Проснулась я поздно, от шагов под окнами. Шли двое, в ногу, с оружием. Во дворе стояли осёдланные лошади, конюх держал их под уздцы. С кухни тянуло одним печным дымом, хотя была пятница, а по пятницам Гриза печёт сдобу.

Лотта принесла воду молча, что само по себе тянуло на событие. Я спросила, что случилось.

— Не велено, миледи. — Она смотрела в кувшин. — Марта сказала, господин сам скажет.

Сам так сам. Я оделась быстрее обычного и пошла в детскую, и по дороге перебирала перемены. У лестницы стоял человек, которого я прежде видела только у ворот. Окно в галерее, всегда приоткрытое для воздуха, было заперто на щеколду. В холле пахло мокрой шерстью и ружейным маслом, и холл я прошла быстрым шагом, не разбираясь почему.

Тео сидел