Развод по правилам и без - Лана Ривера

— Мам, — говорит она, — как всё прошло?

— Хорошо, — говорю я. — Она дала мне информацию, которая может помочь.

Алина смотрит на меня с удивлением и лёгкой тревогой.

— Она тебя не обманула? — спрашивает она.

— Я не знаю, — говорю я. — Но я готова рискнуть. И я проверю всё с юристом.

Она садится напротив и смотрит на меня долго.

— Я знаю, что ты справишься, — говорит она.

Мы сидим на кухне в тишине. Я чувствую, как напряжение последних дней начинает отпускать. Завтра я увижу Марию, получу доказательства, а в воскресенье увижу Александра.

Я закрываю глаза и позволяю себе дышать. И в этой тишине, под шум дождя за окном, я думаю о том, что весь этот год я боролась за право просто быть. За право не оправдываться, не прятаться, не бояться. Завтра я, возможно, закончу эту борьбу. И что тогда останется от меня — той Анны, которая начинала всё сначала? Неужели я превращусь в человека, который не знает, что делать с победой, потому что привык только сражаться?

Я открываю глаза и смотрю на свои руки. Они больше не дрожат. Они спокойны. И я понимаю, что это не конец. Это начало чего-то другого. Той жизни, где я не буду никому ничего доказывать. Где я просто буду жить.

Я перевожу взгляд на окно. Туман рассеивается, открывая вечернее небо с первыми звёздами. И я чувствую, что вместе с туманом уходит и мой страх перед будущим. Остаётся только чистый свет.

Завтра будет новый день. И я готова к нему.

Глава 21

Суббота просыпается не серой — она просыпаетсялипкой. Как будто кто-то смазал воздух киселём, и он застревает в горле, мешая дышать.

Я открываю глаза в 7:30 — и сразу, без всяких «кажется», знаю: что-то не так. Это не предчувствие, это физика. Холодный металлический привкус во рту, ватная тяжесть в рёбрах, и сердце бьётся не в груди, а где-то в горле, слишком быстро, слишком настойчиво. Тело знает раньше, чем голова.

На кухне я завариваю кофе, но не пью — просто держу кружку в ладонях, пытаясь согреть пальцы. За окном туман. Не тот вчерашний, полупрозрачный, а плотный, живой, он дышит на стекло, и кажется, что если протянуть руку, он схватит за запястье. Город исчез. Ни домов, ни фонарей — только белая стена, в которую я смотрю, и ничего не вижу.

В 8:45 я выхожу. Улица встречает меня сыростью, которая пробирается под куртку, леденит шею. Звуки приглушены — шаги тонут в мокром асфальте, и чужие голоса доносятся откуда-то издалека, словно из-под воды. Я иду к кафе на углу улицы Марии — людное место, мы обе будем в безопасности. Вероника ждёт меня через дорогу в машине, я вижу её силуэт за тонированным стеклом. Договор простой: я вхожу одна, если через двадцать минут не выхожу — она приходит.

Кафе пахнет дешёвым кофе и влажными пальто. Я сажусь у окна, заказываю зелёный чай, но даже не притрагиваюсь к нему. Пальцы дрожат, и я прячу их под стол, сжимаю в кулаки. Смотрю на дверь. Минуты не текут — ониползут, как этот туман за стеклом, обволакивают меня, мешают дышать.

9:50. Я считаю вдохи. Вдох — выдох. Дверь не открывается.

9:55. Музыка в кафе слишком громкая — какой-то джаз с назойливым саксофоном, и каждый звук врезается в висок. Я чувствую, как под рёбрами разрастается холод — не страх, азнание. Она не придёт.

10:00. Я пишу сообщение: «Я на месте. Вы идёте?» — и смотрю на экран, пока буквы не начинают плыть. Ответа нет. Через минуту звоню — гудки, и после третьего голосовая почта. Её голос звучит чуждо, механически, и я нажимаю отбой, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь.

Не паниковать. Я закрываю глаза на секунду, и внутри меня вместо страха поднимается другая волна — холодная, трезвая, почти хищная сосредоточенность. Действуй.

Я выхожу из кафе, и сырость снова хватает меня за лицо, оседает на ресницах. Пересекаю дорогу, сажусь в машину к Веронике, и дверь захлопывается с глухим, окончательным стуком.

— Её нет, — говорю я. Голос звучит ровно, но я слышу, как в нём вибрирует что-то острое. — Она не пришла. И не отвечает.

Вероника смотрит на меня, и я вижу, как её лицо за секунду становится старше, жёстче, словно маска спадает.

— Что будем делать?

— Я поеду к ней домой, — говорю я, и каждое слово весит тонну. — У меня есть адрес. Она обещала документы. Если она передумала — я хочу это знать. Если нет…

Я не договариваю. В машине тишина, и я слышу, как тикают часы на панели.

— Я поеду с тобой, — говорит Вероника, но в её голосе нет вопроса — утверждение.

— Нет, — отрезаю я. — Оставайся здесь. Полчаса. Если я не выйду через полчаса — звони в полицию. И Александру.

Она сжимает руль, и я вижу, как побелели костяшки её пальцев. Но она кивает.

— Будь осторожна.

Я выхожу из машины, и воздух снова окутывает меня — влажный, тяжёлый, с привкусом старого железа и прелых листьев.

Дом Марии стоит на окраине, пятиэтажная коробка с облупившейся краской и запахом сырости, который чувствуется ещё на улице. Подъезд встречает меня полумраком. Лампочка на лестнице мигает — свет вспыхивал и гас. Вспышка. Тьма. Вспышка. Тьма. Я считала шаги в такт этой агонии. Раз, два, три — темнота, четыре, пять — снова белая боль в глазах. На третьем этаже я нахожу её дверь. Звоню — и тишина, такая плотная, что она давит на барабанные перепонки. Жму ещё раз, настойчивее, и слышу, как внутри что-то падает. Или не падает — мне кажется.

Ничего.

Я опускаю взгляд и вижу, что дверь приоткрыта. Щель в полсантиметра — её почти не видно в этом тусклом свете, но я чувствую сквозняк, холодный, липкий, выползающий изнутри. Кладу ладонь на ручку, и металл леденит кожу. Толкаю — и дверь открывается.

Внутри пахнет кислым, затхлым, чем-то сладковатым, что оседает на нёбе. Шторы задёрнуты, и комнату заполняет серый, болезненный полумрак, в котором предметы теряют очертания — диван, стол, чей-то силуэт у стены. Я делаю шаг вперёд, и половица скрипит так громко, что звук режет уши.

Мария сидит на полу. Она в той же одежде, что и вчера — мятая блузка, волосы спутаны. Глаза красные, как будто она не моргала несколько часов, и на коленях у неё смятая бумага. Она