Метка сталкера - К. Н. Уайлдер

проверяя, не осталось ли чего — то, что может связать со мной или содержать полезную информацию об операциях Блэквелла. Телефоны — однодневки, наличные мелкими купюрами, оружие, которое я оставляю на месте.

Я направляюсь к задней двери, тем же путём, что и вошёл, переступая через контейнеры с едой на вынос и пивные бутылки. В доме воцарилась тишина. Ни дыхания, ни движения. Лишь тихий тикань часов откуда — то с кухни.

Тишину разрывает смыв унитаза.

Чёрт.

Я мгновенно достаю «Глок», поднимая его, когда дверь ванной распахивается. Дверной проём заполняет татуированный холодильник с ногами. Выше и шире остальных, без рубашки, с тюремными тату по всему торсу. Его глаза расширяются, затем сужаются от узнавания.

— Ты, ублюдок... — Он бросается на меня, покрывая дистанцию с удивительной для его размера скоростью.

Нет времени на прицеливание. Я стреляю, но он уже двигается. Пуля вырывает кусок из его плеча, кровь брызгает на облезающие обои. Он врезается в меня, словно локомотив в человеческом обличье, выбивая пистолет из моей руки.

Мы врезаемся в кухонную стойку, керамические кружки разбиваются под ногами. Его руки сжимают моё горло, массивные пальцы давят на трахею. Давление нарастает, сосуды в глазах наливаются кровью, лицо горит.

— Кто тебя послал? — он рычит, сжимая сильнее.

Я не могу говорить, не могу дышать. Зрение затуманивается по краям. Он как минимум на сорок фунтов тяжелее, и всё это — мышцы. Я хватаюсь за его лицо, пытаясь выцарапать глаза, но он резко откидывает голову, не ослабляя хватку.

Кулон. Я чувствую, как он давит мне на рёбра, пока он прижимает меня к стойке. В сознании вспыхивает лицо Окли.

Я поднимаю колено, целясь в пах, но попадаю в бедро. Этого достаточно, чтобы он сместил вес. Я извиваюсь в сторону, создавая как раз достаточно пространства, чтобы дотянуться до щиколотки.

Мои пальцы смыкаются на рукоятке тактического ножа.

Он замечает слишком поздно. Я вонзаю лезвие ему в бок, чуть ниже грудной клетки, направляя вверх, к сердцу. Сталь скользит сквозь мышцы, между рёбер, в мягкие органы. Он ревёт, хватка ослабевает как раз достаточно для отчаянного вдоха. Его кулак бьёт меня в челюсть, прежде чем я успеваю увернуться, запрокидывая мою голову назад. Боль пронзает лицо.

Мы проносимся через кухню, опрокидывая стулья, врезаясь в стены. Никакого рассчитанного исполнения — только первобытное выживание, грязное и отчаянное. Он истекает кровью с каждым движением, тёмная артериальная кровь хлещет сквозь его пальцы, пока он держится за бок. Он остаётся опасен, подпитываемый адреналином и яростью. Нож остаётся торчать в его боку, мои руки пусты.

Он швыряет меня назад в холодильник, удар отдаётся болью по всему позвоночнику, магниты и меню на вынос сыплются вокруг. Его кровь размазывается по моей груди, горячая и скользкая. Моя рука нащупывает позади тяжёлую стеклянную бутылку.

Я замахиваюсь и бью изо всех оставшихся сил, попадая ему в висок. Стекло разбивается, алкоголь обливает нас обоих. Он пошатывается, но не падает.

Чёрт. Сдохни уже.

Мой пистолет. Где мой пистолет?

Я замечаю его под кухонным столом, в паре футов. Великан трясёт головой, кровь струится по его лицу. Я бросаюсь к оружию.

Он хватает меня за лодыжку, оттаскивая назад. Я бью свободной ногой, попадая ему в колено. Сустав с хрустом выворачивается, белая кость прорывает кожу. Он спотыкается, на мгновение теряя равновесие.

Этого достаточно.

Я бросаюсь вперёд, хватаю пистолет и перекатываюсь на спину.

Он снова бросается на меня, почти нависая, кровь хлещет из его бока. Его глаза пылают убийственной яростью.

Я нажимаю на спуск. Дважды.

Пули на этот раз поражают центр массы. Он замирает на полушаге, на лице мелькает недоумение. Затем он падает вперёд, с грохотом обрушиваясь на пол рядом со мной, удар сотрясает комнату.

— Чёрт, чёрт, чёрт. — Я прислушиваюсь к звукам просыпающихся соседей. На улице лает собака. В доме напротив зажигается свет.

Я с трудом поднимаюсь на ноги, морщась от боли, пронзающей рёбра.

Тело крупного мужчины загромождает большую часть кухонного пола, под ним растекается лужа крови. Я переступаю через него, забираю свой нож и вытираю его о его же рубашку. Четыре тела вместо трёх. Неряшливо.

Эта операция напоминает операцию на мозге, проведённую ржавой ложкой и изолентой. Я нарушил каждый протокол, установленный за годы осторожной работы. Никакой должной слежки, никакого планирования, слепая ярость загнала меня в бардак, который я едва контролировал.

Я смотрю на часы. Две минуты, чтобы очистить территорию, прежде чем риск обнаружения умножится. Каждая секунда увеличивает шанс, что кто — то что — то услышал, что сосед с бессонницей заметил движение через жалюзи.

Что ещё критичнее, мне нужно исчезнуть до того, как Блэквелл обнаружит, что его люди не отвечают. В тот момент, когда он поймёт, что кто — то ударил по его операции, он введёт контрмеры, что затруднит доступ к нему. Это окно возможностей захлопывается быстро.

Мне нужно действовать сейчас.

Система безопасности приветствует меня тихим звуковым сигналом, когда я вхожу в свою квартиру. Я кладу кулон Окли на стол, прежде чем отправиться в душ.

Вода обжигает мою кожу, окрашиваясь в розовый цвет, пока она утекает в слив, унося с собой кровь четырёх мужчин. Я был тщателен. Никаких улик, связывающих меня с этими четырьмя телами.

На четыре подручных Блэквелла меньше. Недостаточно, чтобы искупить синяки на лице Окли.

Я прижимаю лоб к кафелю в душе, позволяя воде струиться по спине. Мне нужен план. Не только для получения информации, связывающей Блэквелла со смертью её родителей, но и для демонтажа всей его операции. Этот человек десятилетиями строил свою империю на коррупции и убийствах. Чтобы уничтожить его, требуется больше, чем мой обычный метод.

Мне нужно будет усилить наблюдение за его основным местом жительства, отслеживать его ключевых подручных и составить карту его моделей перемещения.

Мне также нужно будет обезопасить Окли, не давая ей осознать масштабы моей защиты. Она упряма, безрассудна. Она будет сопротивляться, если её отстранят, потребует участия.

И её защита — моя обязанность.

Притяжательное местоимение кажется чужим, но верным. Когда это случилось? Когда она превратилась из объекта наблюдения в... нечто иное?

Но мне это нравится. Моя женщина. Моя.

Вытеревшись, я натягиваю серые спортивные штаны и возвращаюсь к рабочему месту. Мысли снова блуждают к Окли — её плечи, такие маленькие под моей рукой, её голова, прижавшаяся к моей груди. Фиолетово — синий синяк на её скуле, рассечённая нижняя губа, притягивающая мой взгляд, кончики моих пальцев, моё безмолвное обещание всё