Твой личный ад - Джессика Оливейра

Лавли качает головой, отступая на шаг.

— Девон имеет право знать, где его брат...

— Какого черта тебе так важен этот червь? — не выдерживаю я.

— В отличие от тебя, он единственный, кто был честен со мной после возвращения.

— А я честен с тобой сейчас, — я стараясь смягчить голос.

— Ты заперт, в цепях... твои слова ничего не стоят, Мэд, — в ее глазах мелькает презрение. Она поворачивается и уходит, ее шаги гулко отдаются в моей голове.

Тишина подвала становится невыносимо громкой, когда она исчезает. Я валюсь на матрас, позволяя эмоциям раздирать меня изнутри. Потому что даже если она когда-нибудь меня отпустит, уже ничто не изменит того факта, что Лавли Блоссом навсегда останется для меня недосягаемой.

ГЛАВА 24

Я опускаю голову на руки, которые лежат на столешнице, чувствуя себя опустошенной и разбитой. Уже четвертый день я пребываю в таком состоянии. С тех пор как Мэддокс раскрыл мне всю правду, мои мысли пребывают в смятении — они мечутся и кружатся, словно листья на ветру за окном.

Девон потерял брата... брата, который пытался убить Мэддокса... И пусть тот поступил неправильно, я все равно чувствую, что должна рассказать Девону правду, чтобы он смог отпустить прошлое и жить дальше без этого груза.

Но, черт возьми, как я могу сделать это, не раскрыв всей правды?

Мой мазохистский разум никогда не выдаст Мэддокса властям. Наверное, поэтому я продолжаю терзать саму себя.

На днях я спустилась к нему и принесла радио-будильник и «Анну Каренину» — единственную книгу, которую оставила моя мать, когда мы переехали в Калифорнию. Мэддокс сказал, что читать ее — хуже пытки. Ну, если у него еще хватает сил на шутки, значит, он в здравом уме.

— Лавли, ты не будешь есть? — спрашивает Рут, стоящая у меня за спиной.

Я качаю головой.

— Спасибо, Ру, но я не голодна, — отвечаю, глядя на нетронутый обед перед собой. — Оставь все как есть, я потом уберу.

Она улыбается и кивает.

— Ладно, я тогда пойду. Зайду к твоему отцу и оставлю кое-какие покупки, — она снимает сумку с крючка.

Как только Рут уходит, я снова погружаюсь в свою депрессивную пустоту. Экран телефона загорается — видеозвонок от мамы. Я делаю глубокий вдох, готовясь к очередной нотации. Отец уже успел рассказать ей о моем небольшом столкновении с Кэм, он изрядно надоел мне своими упреками, и теперь очередь матери. Я принимаю звонок и ставлю телефон, прислонив к бутылке кетчупа.

— Мама.

— Лав, мне звонил твой отец, — она облизывает губы, двигаясь в кадре — наверняка на беговой дорожке, — ты знала, что она беременна?

Я сжимаю губы и качаю головой.

— Папа сказал, что сам хотел тебе рассказать.

— И как ты, милая, справляешься с этим?

Я пожимаю плечами.

— Я никогда не была его любимицей, — отвечаю с улыбкой.

— Это неправда, дочка, — она качает головой; ее роль заключается в том, чтобы убеждать меня, что все идеально.

— А что насчет пекаря? Он уже показал тебе свой венчик для взбивания?

Она улыбается, и ее щеки краснеют.

Я прощаюсь с мамой после получасового разговора. Она рассказывала о своем первом свидании и о том, как проводит дни в одиночестве. И впервые с тех пор, как я заперла Мэда в подвале, я чувствую легкость.

Я ставлю тарелку в микроволновку, разогреваю мясное ризотто с овощами и наливаю стакан апельсинового сока для Мэддокса. Постоянно думаю: что будет, когда я его отпущу? Он же съест меня живьем. Когда я заковывала его в подвале, я совсем не подумала о последствиях.

Часть меня хочет выбросить его из своей жизни, разорвать все связи и идти дальше, не оглядываясь. Но другая часть отчаянно борется с этим, пытаясь принять нынешнюю реальность: мы никогда не будем вместе.

Телефон Мэддокса звонит на столе — это Джеймс.

Черт.

Почему он должен быть полицейским?

Я отвечаю, поскольку это будет выглядеть менее подозрительно, чем игнорировать, как я поступала с Джимином все эти дни.

— Господин Найт, — отвечаю вежливым тоном, не давая ему времени начать.

— Лавли? — уточняет он и, кажется, улыбается.

— Да. Мэд сейчас в душе, — говорю я, желая поскорее закончить разговор.

— Ах, — бормочет он, — в тот день мне пришлось уйти так внезапно...

— Мы можем договориться о новой встрече, — предлагаю первое, что приходит в голову.

— Было бы прекрасно. Передай Мэду, что я звонил, и расскажи ему про наш обед. На следующей неделе тебе удобно?

Боже...

— Я скажу Мэду и дам знать, — я чувствую, как все глубже погружаюсь в собственную ложь. Попрощавшись, завершаю звонок с бешено колотящимся сердцем.

Я должна его отпустить.

Даже если часть меня хочет удерживать его вечно.

Ставлю оба телефона на беззвучный режим, игнорируя сообщения Джимина. После долгих поисков в телефоне Мэддокса я выяснила, что у него есть дедушка в Питтсбурге. Бедный дедушка Мак болеет, и, поскольку его единственная семья — это Мэддокс и Джеймс, оба отправились к нему на несколько дней.

Джимин на время проглотил это объяснение, но он подозрителен, и это ясно читается в его взгляде. Но что ему остается? Сдать меня Джеймсу и рискнуть тем, что я все раскрою?

Теперь и они знают, что значит быть загнанным в угол. Без выхода.

Я беру поднос и спускаюсь в подвал. Мэддокс сидит на матрасе, прислонившись к стене, и читает книгу. Его волосы растрепаны и, черт возьми, он выглядит сексуально. Я понимаю, что ему слишком комфортно, когда он поднимает взгляд и улыбается так, что в животе у меня будто вспыхивает стая бабочек.

— Ты читала эту книгу? — спрашивает он, пока я ставлю поднос на отмеченное мелом место.

— Нет. — Я вижу у матраса ведро с водой, которое я оставила, чтобы он мог хоть как-то умыться. Он явно воспользовался им — на нем только черные боксеры.

— Твой отец звонил, — говорю я, следя за его реакцией. Мэд роняет книгу рядом и поднимается. Его тело — крепкое и мускулистое — сложно игнорировать, но я заставляю себя смотреть ему прямо в глаза. В них мелькает что-то вроде надежды, будто он и правда сидит в заточении.

— Ты ответила? Что он сказал?

— Ничего важного.

Его челюсть напрягается, а я улыбаюсь чуть шире: он поразительно сдержан со мной, я ни разу не заметила в нем Тень.

— С ним все в порядке? — он бросает взгляд на лестницу. Я не успеваю ответить, потому что сверху раздается голос.

Оборачиваюсь и вижу