Твой личный ад - Джессика Оливейра

— Корбин уже на месте. Оставил машину прямо под твоим окном, ключ в зажигании.

Я кивнул.

— Ты точно готов идти до конца? Еще не поздно передумать.

— А ты бы передумал? — Я бросил на него тяжелый взгляд, от чего порез на лице снова заныл. — Тогда заткнись и помоги поднять эту кучу дерьма.

Джими фыркнул, но подчинился.

Мы ухватились за края ковра и, натужно кряхтя, потащили его к окну.

— Черт, сколько же весил этот тип? — прошипел Джимин сквозь зубы.

— Около ста двадцати килограммов, — процедил я. Каждый сустав отзывался болью.

Я подошел к окну и выглянул наружу. К счастью, никого не было.

Я толкнул свою сторону ковра наружу и дал Джимину закончить. Он сделал резкий рывок — и ковер вместе с грузом полетел вниз.

Мы выглянули. Тело с глухим стуком упало рядом с машиной.

— Если он и был жив, то теперь точно готов, — заметил Джимин.

Он отошел первым, а я задержался у окна чуть дольше. В тот момент мне показалось, что я только что разрушил наши жизни.

— Мэд. Оставь сожаления на потом, — рявкнул Джимин. — Нам нужно действовать.

Я обернулся: его лицо скрывала синяя маска. Он протянул мне мою, красную. Я натянул ее, и мы выпрыгнули через окно.

Мы пробирались через лес, служивший много лет назад местом для тайного захоронения тел. Каждый сломанный под нашими ногами сук отзывался гулким эхом в ночной тишине. Вскоре мы заметили Корбина у озера, его желтая маска ярко выделялась в темноте, а силуэт отчетливо проступал на фоне серебристого лунного света, отражающегося в воде. Вместо помощи он лишь беспокойно размахивал руками.

Приблизившись, мы опустили тело Тэнка на землю и развернули ковер. Его лицо побледнело, глаза застыли в пустоте, устремившись в звездное небо. Взъерошенные волосы липли к вспотевшему лбу, а на лице навеки застыла маска боли и агонии. Засохшая кровь расползлась темным пятном по рубашке.

Ублюдок...

Это выражение его лица навсегда отпечаталось в моей памяти.

— Кто-нибудь видел, как вы уходили? — спросил СиДжей.

— Нет, — ответил я и добавил: — Давайте покончим с этим и больше никогда не будем об этом вспоминать.

Они молча кивнули в знак согласия.

— Оззи! — голос эхом разлетелся в темноте, заставив нас замереть. — Дружище, уже слишком поздно для прогулок! — Девушка в белой ночной рубашке, с длинными, словно лунный свет, волосами, закричала и свистнула.

Блядь...

Я мысленно выругался, мгновенно узнав эти волосы. Лавли Блоссом.

Она обернулась и застыла, увидев нас.

— Схватите ее, — приказал я, заметив, как Лав отступила назад, а затем развернулась и бросилась в лес. — Ни звука, чтобы она не услышала ваши голоса. И маски не снимать, — предупредил я, пока мы рассредоточивались в поисках.

Ах, крольчонок... Почему же ты появилась здесь именно сейчас?

ГЛАВА 23

Рассвет.

Я все еще лежу на этом проклятом матрасе, устремив взгляд в потолок подвала. Еда, которую Лавли принесла вчера вечером, так и осталась нетронутой и стоит там же, где она ее оставила. Голод — последнее, что волнует меня сейчас. Внутри бушует лишь ноющая вина: каждый раз, когда я думаю о ней и обо всем, что случилось.

Даже несмотря на то, что она держит меня здесь, словно зверя в клетке, я все равно готов сделать все, чего захочет Лав, лишь бы исправить содеянное. Но, похоже, уже слишком поздно. Мои поступки превратили меня в монстра в ее глазах.

Чешу кожу под ошейником, чувствуя себя бессильным и униженным. Я не могу сделать больше четырех шагов в любую сторону. Пытался дотянуться до шкафа с инструментами в дальнем углу подвала, но бесполезно.

Лавли явно не планирует выпускать меня отсюда в ближайшее время. Я надеюсь только на Джимина — он знает, что я никогда бы не проиграл Девону Маккою. Однажды он начнет беспокоиться из-за моего исчезновения, или же этот сукин сын СиДжей позвонит, чтобы похвастаться. Лишь бы это случилось раньше, чем она совершит какую-нибудь глупость — например, объединится с Маккоем и расскажет ему обо всем. Тогда Джимину конец, а Корбину грозит куда больший срок.

Я опускаюсь на матрас, утомленный даже собственной жалостью. Временами во мне вскипает злость на нее — не за то, что она заточила меня в этой клетке, а за то, что она оказалась той ночью в лесу. Ведь если бы я не вмешался, Лав сразу же пошла бы в полицию, едва оказавшись дома.

Глухой звук удара о пол прерывает мои размышления. Я прищуриваюсь, пытаясь различить тени коробок в дальнем конце подвала. Поднимаюсь с матраса, чувствуя, как ломит мышцы. Должно быть, Лавли приволокла меня сюда буквально пинками. И тут из темноты возникают янтарные глаза, сопровождаемые тихим мяуканьем. В тусклом свете лампы появляется Нотурно.

Я снова сажусь на матрас и протягиваю руку. Кот, вероятно, пробрался через открытую форточку — Лавли даже не думает ее закрывать. Она прекрасно понимает: если мне удастся освободиться от ошейника, никакая деревянная дверь меня не удержит.

Кот трется мордой о мою ладонь и довольно мурлычет. Я ложусь, и он устраивается на моей груди, положив голову возле подбородка. Я уже тяну руку, чтобы убрать его, как вдруг чувствую на шерсти запах ее духов.

— Ублюдок, — бормочу я.

Кот мяукает в ответ.

Слышу, как открывается дверь подвала, и во мне мгновенно поднимается волна напряжения. Должно быть, сейчас около половины восьмого — Лав принесет кофе перед занятиями. Забавно, как она умудряется жить обычной жизнью, зная, что держит человека в подвале.

Не того, кого стоит жалеть.

Я сажусь, кот растягивается между моими ногами. Ее шаги мягко отдаются эхом по лестнице. Она останавливается у нетронутой еды и закатывает глаза. Сегодня на ней черная блузка, заправленная в белые брюки, и «Конверсы». Она отодвигает ногой вчерашний поднос и ставит новый.

— Скажи сразу, если собираешься продолжать голодовку, чтобы я не тратила время зря, — она встречается со мной взглядом, но тут же ее глаза цепляются за Нотурно.

На мгновение меня посещает абсурдная мысль — попытаться использовать кота для побега. Я с трудом подавляю желание рассмеяться. Это лишь подтвердило бы то, в чем я так хочу, чтобы она разуверилась.

— Отпусти моего кота, — шипит она, выражение ее лица становится каменным.

— Я его не держу, — отвечаю я, замечая, как у нее раздуваются ноздри. — Почему бы