Мы нарушаем правила зимы - Ксения Шелкова

***

Тот злосчастный день, когда они с Софи бежали из Петербурга в Сестрорецк, запомнился Левашёву, как самый сокрушительный в его жизни провал. К ночи его невеста слегла с лихорадкой. Всё, всё было против него! Он испробовал все способы, добиваясь своей цели — а получил в ответ ехидную гримасу судьбы!

Софье Дмитриевне было дурно всю ночь — она перестала бредить лишь к утру, когда доктор дал ей большую дозу хинина. Теперь она лежала тихо: бледная, обессиленная, с бескровными щеками и от слабости не смогла бы не только встать, а даже выпить самостоятельно стакан воды. Да и доктор строжайше запрещал ей и вставать, и даже сидеть в постели.

Тем временем, Владимир так или иначе должен был известить родственников Софи: Левашёв понимал, что влипнет в чудовищный скандал, если выяснится, что он самовольно увёз больную девушку из дома. К тому же Софья Дмитриевна страдала чахоткой, и её матушка страшно переживала за здоровье дочери.

В полном отчаянии, кляня всё на свете, Левашёв взялся за перо. Он написал Нарышкиной-старшей, что обезумел от горя, когда помолвка была расторгнута, и умолил Софи подарить ему напоследок хотя бы один-единственный день. Поэтому он решился пригласить её на загородную прогулку в экипаже, но по дороге Слфье Дмитриевне сделалось худо. В итоге Левашёв просил прощения и брал на себя вину за случившееся. У него не было никаких иллюзий по поводу того, что за этим последует.

Ещё не рассвело, когда Денис спрятал письмо за пазуху, оседлал коня и умчался в сторону Петербурга. Владимир же остался безучастно сидеть на лавке в трактире, не замечая шума и толкотни вокруг. Доктору он щедро заплатил и приказал ему и горничной не отходить от мадемуазель Нарышкиной ни на шаг.

Левашёв едва смог подняться, когда на пороге, в сопровождении Дениса и собственной прислуги появилась маменька Софья Дмитриевны и один из её кузенов. Нарышкина-старшая смерила Владимира ледяным взглядом, не позволила поцеловать себе руку и прошествовала наверх. Левашёв опустился обратно на лавку и провёл так в оцепенении… ещё час? Или несколько часов? Он очнулся лишь, когда заметил, что Софи, закутанную в несколько покрывал, вынесли во двор, уложили в карете Нарышкиных и принялись устраивать там поудобнее. Её матушка на ходу отрывисто говорила что-то пожилому доктору, который отвечал ей весьма подобострастно. Владимир вышел вслед за ними — оказывается, уже наступало утро следующего дня! По земле стлался туман, было зябко, сумрачно и тоскливо. Или ему просто так казалось? Владимир застегнул редингот, кое-как пригладил волосы и еле заставил себя подойти к карете: надо было хотя бы попрощаться с бывшей невестой.

Однако мадам Нарышкина преградила ему дорогу.

— Моя дочь не может поднять голову от слабости! — отрывисто произнесла она. — Что ещё вам от неё нужно? Или вы считаете, что недостаточно ей навредили?!

Владимир по привычке хотел было изобразить раскаяние и стыд за происшедшее, но сил на лицедейство уже не осталось. Да и зачем? Для него с этой семьёй всё кончено.

— Прошу извинить, — пробормотал он и уже повернулся, чтобы уйти; но из кареты вынырнула взволнованная горничная Софьи Дмитриевны.

— Барыня! — вполголоса позвала она. — Барышня желают с графом проститься.

Нарышкина-старшая всплеснула руками, хотела было идти к карете, но остановилась, круто развернулась и поискала глазами Владимира.

— Господин граф, вы же слышали?!

Левашёв тупо смотрел прямо перед собой: вот теперь ему отчаянно не хотелось видеть Софью Дмитриевну и о чём-то с ней беседовать. Да и что ободряющего он бы ей мог сказать?!

— Ну! — яростно бросила маменька Софи, точно перед ней был не человек, а лошадь.

Левашёв механически зашагал вперёд, к богатому, элегантному дормезу, принадлежащему Нарышкиным. Какое великолепие! Даже после женитьбы на Анет у него самого никогда не было такого огромного и роскошного экипажа…

Софью устроили на самом удобном ложе внутри кареты. Девушка была закутана в одеяло и накрыта сверху тёплой меховой полостью. Левашёв всмотрелся в её бескровное личико с запавшими глазами и удивился собственному равнодушию. А ведь ещё несколько дней назад он был совершенно уверен, что влюблён в неё!

— Простите меня, Владимир Андреевич, — слабым голосом пробормотала больная. — Простите: из-за меня у нас ничего не вышло. Видно — не судьба.

— Это вы меня простите, Софья Дмитриевна, — выдавил Левашёв. — Надеюсь, вам скоро станет лучше.

Софи несколько мгновений вглядывалась в него, будто ожидала ещё каких-то слов, но — что он должен говорить? Клясться в любви? Строить планы на будущее? Уже и дураку понятно, что никакого смысла в этом нет.

— Прощайте, Софья Дмитриевна, берегите себя! — хрипло произнёс Левашёв.

Софи протянула ему руку, и он прикоснулся к ней губами — только лишь потому, что этого требовал этикет.

Потом Владимир поспешил покинуть карету, но удалиться незаметно ему не удалось: Нарышкина-старшая приблизилась к нему и отчеканила:

— Я не стану поднимать шум из-за вашего возмутительного поступка и затевать что-либо против вас, граф. Мне дороже душевное спокойствие и здоровье моей дочери. Однако прошу меня извинить — в нашем доме вам больше не рады! Надеюсь, вам не придётся повторять это дважды.

Произнеся свой приговор, мадам Нарышкина прошествовала мимо него в дормез и даже не кивнула. Кучер прикрикнул на лошадей, огромная карета легко тронулась с места и медленно, осторожно покатилась по ставшей из-за дождей достаточно скверной дороге.

***

А несколькими часами позже Денис погрузил бесчувственное тело своего мертвецки пьяного барина в ландо. Левашёв никогда ещё не напивался в одиночку вот так, до беспамятства. Даже если его прожект не закончится скандалом в свете или увольнением со службы — путь в высшие круги для него теперь заказан. Государь запомнил графа Левашёва, как человека, сделавшего его фаворитке и незаконной дочери неприятности — отныне сама его фамилия будет вызывать у императора антипатию и досаду. Нечего теперь было и думать, чтобы строить успешную карьеру при дворе. Похоже, служба у господина Нессельроде останется пределом мечтаний Владимира — и хорошо, коли он и этой службы не лишится.

***

Владимир с отвращением допил остывший кофе, хотел приказать Любе принести ещё чашку, но передумал. Надо спешить в министерство. Верная своему слову мадам Нарышкина никак не стала вредить Левашёву, и, не считая кое-где просочившихся сплетен, его репутация почти не пострадала.

Вот только впервые в жизни у него не