Пересекая черту - Ана Сиа

с кровати и шлёпая босыми ногами на кухню, она уже почти убеждает себя, что всё дело в температуре и неудачном моменте. Взгляд цепляется за лежащий на столе телефон, и пальцы сами сжимаются на тонком корпусе, открывая чат с Рэйвеном и зависая. Она видит уведомления от коллег, Алекса и Луизы с Эриком, но всё равно первым открывает именно чат с Рэйвеном, молчащий со вчерашнего дня. Что можно было сейчас написать, Элла не знала, набирая короткое: «Спасибо за вчерашнее» и, всё так же игнорируя другие сообщения, она блокирует телефон и откладывает в сторону. Внутри зарождался страх, что теперь всё изменится. Рэйвен может отдалиться, понять, что ему всё это не нужно, или найти себе кого-нибудь — да что угодно, в конце концов, он был тем, у кого точно не возникнет проблем в поиске партнёра.

Пришедшее: «Как самочувствие?» вместо ответа заставляет немного успокоиться, давая надежду, что между ними всё остаётся по-прежнему. Они всё ещё друзья. Элла переводит взгляд на окно и подавляет в себе желание отключить телефон и закрыться от всего мира. У неё всё ещё остаются проблемы на работе, изжившие себя отношения с Алексом, навязчивые мысли о Рэйвене и внутренний конфликт с самой собой, и этого всего слишком много, чтобы суметь сразу во всём разобраться.

Тянущее внутри чувство непонимания перерастает в скребущуюся пустоту и желание скрыться от всего мира. Элла всегда считала себя сильным, самостоятельным и взрослым человеком, способным разобраться со всеми своими проблемами, но сейчас, одиноко стоя на маленькой кухне съёмной квартиры и смотря пустым взглядом на такую же пустую улицу, она впервые за долгое время позволяет себе почувствовать слабость, ища тепла и поддержки. Она не хочет решать ничьи проблемы и не хочет спускать с себя три шкуры ради туманных перспектив будущего, доказывая всем, что она со всем справится. Она впервые хочет довериться кому-то, позволить себя вести и ни о чём не думать. Впервые она признаётся себе, что хочет быть слабой.

Телефон вновь пикает входящим сообщением, высвечивая на экране имя её напарника в госпитале. Элла задерживает на секунду дыхание, возвращаясь в реальность, и открывает уведомление с коротким текстом: «Господин Шильт рвёт и мечет, что ты вчера не вышла. Я знаю, что ты предупредила всех, но старик злой как чёрт». С губ срывается ироничный смешок. Вот она вся суть её положения: без права на ошибку и отдых. Грудь сдавливает больной обидой, заставляя обхватить свои плечи руками и осесть на пол.

Она трижды может быть лучшим работником, но в глазах важных старых начальников навсегда останется лишь наивной девочкой, у которой нет права отказаться от лишней работы. На что она вообще надеется? Ей не дадут быть врачом. Ни здесь, ни в другой больнице. Потому что система везде одна. Элла сильнее обхватывает себя за плечи, впиваясь ногтями в кожу, утыкается лбом в колени и позволяет скатиться по щеке одинокой слезе. Завтра она снова наденет маску, но сейчас она впервые за долгое время отпускает себя, отчаянно желая быть кем-то маленьким и беззащитным, кого утешат и о ком позаботятся.

Глава 9

— По-вашему, так и должно быть, госпожа Брандт? Это вам не кружок вышивания, куда можно приходить по желанию!

Что ж, Элла знала, что заведующий отделением был не слишком сговорчивым, но к истошному крику с утра всё равно была не готова.

— Я объяснила вам причину своего отсутствия и предупредила обо всём своего напарника, он должен был меня подменить, — выдыхает Элла, стараясь сохранять стремительно ускользающее спокойствие.

Пожилой мужчина за столом буравит её тяжёлым взглядом и презрительно фыркает, кривя губы. Любой человек в «Ниил Хоспитал» знал про неприкрытые сексистские взгляды Ганса Шильта и его пренебрежительное отношение к женщинам. Элла об этом тоже знала, не реагируя на колкие комментарии и не вступая в конфликт. У неё выдались тяжёлые дни болезни, обострившейся хронической усталостью, температурой, стрессом и нестабильным эмоциональным состоянием, вылившихся в полное нервное истощение. Это был первый раз, когда её организм дал настолько масштабный сбой по всем фронтам, изматывая воспалённое сознание даже во время сна.

— Думаете, что раз вы столь юная девушка, то можете себе позволить так халатно относиться к своим обязанностям? Вы будущий врач, Элла Брандт, и на первом месте у вас должен стоять врачебный долг! — не понижает голоса мужчина, явно наслаждаясь своей речью.

Элла слышит шум включённого кондиционера и чувствует себя нашкодившим школьником в кабинете директора, хотя и понимает, что ни в чём не виновата. Все работники брали двух-трёхдневные отгулы из-за лёгких недомоганий или простуды, чтобы не оформлять длительный больничный, — это было нормальной практикой, и Элла знает, что сделала всё правильно: всех предупредила и договорилась с напарником, чтобы тот её подменил. Так делали во всех компаниях, и никто не смел сейчас её в чём-то упрекать. Она знала, что дело здесь совсем не в рабочем процессе — лишь в субъективном отношении Ганса Шильта к женщинам и к ней, Элле Брандт, в частности.

Мужчина продолжает разражаться гневной тирадой, буквально багровея на глазах и бросая испепеляющие взгляды на стоящую перед ним молчаливую Эллу, смотрящую в одну точку где-то на стене за мужчиной. В голове было пусто, в душе тоже. Она чувствовала обиду, разочарование и злость, но сил на то, чтобы облачить эти эмоции в слова, не было. В груди неприятно скоблило, а голова всё ещё болела от недосыпа, эмоциональных срывов и не до конца прошедшей простуды. Кричать и доказывать своё серьёзное отношение к работе не хотелось, потому что это и так было очевидно. Господин Шильт знал о переработках Эллы, — господи, конечно же, знал — и каждый раз подкидывал ей всё новую и новую работу, прибавляя к её сменам чужие. Выяснять что-то сейчас не хотелось совершенно.

— Я могу идти? — отмирает Элла, переводя взгляд со стены на красного от гнева и пламенной речи мужчину.

— Вы уволены, — слышится пренебрежительная усмешка. — И уж поверьте, я позабочусь о том, чтобы в вашей характеристике содержались все сведения о качестве вашей работы. Новую работу вы не найдёте, госпожа Брандт.

Слова, которые должны были звучать как приговор, на деле ощущаются какой-то шуткой. Ей только что прямым текстом сказали, что она не сможет устроиться врачом ни в одну приличную больницу в городе. Всё, к чему она упрямо шла и к чему стремилась, рассыпалось пеплом прямо на пол этого кабинета. Ей бы сейчас, наверное, самое время начать