Истинная для бывшего мужа-дракона - Рия Адри

Гаррет стоял у входа в оранжерею, на плечах сажа, на виске царапина. Он выглядел так, будто последние двадцать минут спорил с горящим домом и считал, что дом вёл себя недостойно.

— Нижняя камера была открыта изнутри родовой кровью. Охрана жива, без сознания. У лорда Саан перерезано горло. Не сразу. Сначала она взяла кровь для хода, потом добила. На полу следы Виктора. Его протащили через старую линию. Дальше путь ушёл не в мир Лины. В столичный нижний архив.

— Значит, Виктор жив, — сказала я.

Гаррет посмотрел на меня с осторожностью.

— Был жив, когда прошёл.

Я закрыла глаза на один вдох.

Виктор предал. Виктор подписал. Виктор пытался отключить моё тело. Виктор схватил Калисту и помешал ей забрать телефон. В нём было столько грязного и слабого, что мне хотелось отвернуться навсегда. Но живой человек, даже виновный, всё равно оставался живым. И если Калиста тащила его дальше, значит, он снова был ей нужен.

— Зачем ей Виктор в Совете? — спросила я.

Арвен ответил:

— Он человек из твоего мира. Единственный живой чужак здесь, которого привела не ты.

Лаурис резко подняла голову.

— Свидетель против вас.

— Или доказательство, что переходы можно открывать без Лины, — сказал Самуил. — Через обиду, кровь и согласие.

Сердце сжалось.

Я вдруг поняла, чего хотела Калиста.

Не просто мести.

Она хотела сломать единственную вещь, которую мы успели защитить: моё право быть дверью только для самой себя. Если она докажет Совету, что Виктор прошёл без моего выбора, что старые родовые ходы и судейские цепи сильнее новой границы, то на рассвете Совет снова назовёт меня не женщиной, а опасным проходом. И тогда меня уже не надо будет уговаривать. Меня будут охранять. Изучать. Закрывать. Ради безопасности миров, конечно. Ради общей пользы. Самые страшные клетки всегда строят из приличных слов.

Арвен посмотрел на меня.

— Ты поняла.

— Да.

— Скажи вслух.

Он не проверял меня. Он заставлял оформить мысль, чтобы все остальные услышали.

Я выпрямилась.

— Калиста хочет использовать Виктора как доказательство, что межмировой путь вышел из-под моего контроля. Малхар даст ей закон. Или она заставит его дать. На полном Совете они потребуют передать меня под надзор, сердечный ключ — суду, а путь к моему миру — им.

Лаурис сжала печать.

— И после этого любое ваше решение будет считаться недействительным, потому что угрозой объявят само ваше существование.

— Поэтому она назначила рассвет, — сказал Арвен. — Пока все после ночи, крови и слухов. Пока судьи напуганы. Пока город видел пустую камеру Малхара, но ещё не понял, кто держит цепь.

Мара сидела в кресле, укутанная в плащи. Белая линия на её руке потускнела, но не исчезла. Она выглядела смертельно уставшей и всё равно слушала каждое слово.

— А ваша мама? — спросила она тихо.

Я посмотрела на телефон.

На экране уже не было камеры Малхара. Только маленькая белая ласточка. Мост с мамой оставался закрытым, спокойным. Без чужого вмешательства.

— Сейчас мама защищена. Калиста не может пройти к ней напрямую.

— Пока, — сказал Самуил.

Вот за это я любила старика: когда всем хотелось хоть на минуту поверить в хорошее, он приносил ведро холодной воды и ставил рядом.

Арвен провёл рукой по лицу. На пальцах осталась кровь.

— Мы идём в столицу.

— Вы едва стоите, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Едва — это ещё стою.

— Арвен.

— Я не спорю с тем, что ранен. Я говорю, что пойду.

— Вы можете рухнуть в Совете.

— Тогда рухну в удачном месте, где много свидетелей.

Мне хотелось разозлиться, но получилось только устало выдохнуть.

— Вы невозможны.

— Да.

Он не улыбнулся. Просто признал факт.

Самуил подошёл к нему с настоем.

— Пей.

Арвен взял чашу, понюхал и нахмурился.

— Это яд?

— Нет, но я могу добавить, если будешь смотреть так долго.

Арвен выпил.

Я почувствовала через метку, как горечь прошла по его горлу, как тепло настоя легло на рану. Связь после выбора стала спокойнее, глубже. Не тянула и не давила. Просто была. И именно из-за этого я улавливала больше: боль под рёбрами, усталость, ярость, которую он держал за зубами, и то тихое место внутри него, где моё “я выбираю этот мир” всё ещё горело почти невозможным светом.

Нет. Не почти.

Нельзя так.

Оно горело ясно.

Я отвела взгляд.

— Мара не едет, — сказал Арвен.

Мара вскинулась.

— Милорд…

— Нет.

— Я хранитель.

— Ты держала мост. Теперь мост закрыт. В столице ты станешь целью. Здесь — под защитой Самуила, Элиры и людей Рейс.

— Я могу помочь.

— Ты уже помогла больше, чем требовал любой долг.

Мара сжала губы. Спорить с Арвеном она боялась меньше, чем раньше, но всё же выбирала слова.

— Лина?

Вот теперь удар пришёл ко мне.

Я подошла к ней и присела рядом.

— Я хочу, чтобы вы остались.

— Потому что я слабая?

— Потому что вы важная. И потому что мне нужно знать: если Калиста снова ударит по мосту, рядом с ним будет человек, которому я доверяю.

Мара посмотрела на меня внимательно.

— Это честная причина?

— Да.

Она кивнула.

— Тогда останусь.

Элира, стоявшая у малой чаши памяти с Наей, подняла ключ Севрины.

— Я останусь с ней. Дом Саан больше не будет служить Калисте.

Она произнесла это в доме, где отец только что умер, и ни одна стена не дрогнула против неё. Белые ростки Севрины поднимались из трещин пола, обвивая старые чёрные линии. Поместье выбирало новую хозяйку не по крови, которой владели мужчины, а по голосу женщины, отказавшейся быть вещью.

Лаурис закрепила решение быстро.

— Элира Саан временно принимает охрану дома как потерпевшая и свидетель. Родовые линии Саан опечатываются до суда. Любые распоряжения покойного лорда Саан после момента смерти считаются недействительными.

Калиста у стены молчала. Слишком спокойно.

Я подошла к ней.

Тирн сразу напрягся, но не остановил.

— Зачем вы убили Саан?

Калиста подняла на меня глаза.

— Он стал бесполезен.

— И всё?

— А должно быть что-то ещё? Трогательная история о моей боли?

— У вас вся история о боли. Просто вы не признаёте это вслух.

Она улыбнулась.

— Осторожнее, Лина. Ты начала говорить как человек, который думает, что понял врага.

— Нет.