Пока я тебя не помню - Полина Дмитриева

так, что они внезапно сталкивались, всегда немедленно отступал в сторону, уступая ей дорогу. И за месяц она так и не смогла привыкнуть к этой перемене. Но все изменилось в ней самой. Она уже жаждала не физической близости, а простого душевного тепла. Ей хотелось пусть и молча, но сидеть с ним рядом, уткнувшись ему в шею, чувствуя теплоту его рук на своем теле. Хотелось просто шутить и разговаривать ни о чем. Но дни шли, сливались в один, и Максим был далек от нее, как никогда, хотя почти всегда находился дома. А ночью поднимался к себе, а она, лежа в одиночестве в своей комнате, вспоминала, как раньше он приходил к ней по утрам, как спал рядом с ней, и лила в подушку слезы, которые не хотела ему показывать.

В одну из таких ночей она на цыпочках поднялась к нему наверх. Он спал в своей постели, лежа на спине, и она прилегла рядом и обняла его. Она помнила все, что он сказал ей, и была не против, но не было никаких сил оставаться больше так далеко от него.

Он проснулся, взглянул на нее, и она ожидала, что он привычным уже движением отодвинется от нее, но он лишь обнял ее, как будто понял, что сейчас ей это просто необходимо, и так они и заснули.

Но проснувшись утром, она увидела, что он уже ушел на работу, даже не разбудив ее, но оставил ей завтрак на плите. И еще более горькие слезы полились из ее глаз. Не потому, что он ее не разбудил. Не потому, что ушел, не попрощавшись. И даже не по своей потерянной памяти. А именно по себе. Что отчаянно ищет, но никак не может найти себя прежнюю, смотрит на себя, но по-прежнему не узнает. Ту, которая была когда-то так счастлива в этом доме, строила планы на будущее, доверяла Максиму и во всем на него полагалась. И именно в тот день она внезапно взглянула на себя в зеркало другими глазами. И приняла наконец, что ее зовут Яна. Что все, что случилось раньше, но чего она пока не знает — случилось именно с ней, и ни с кем другим.

А как-то пришло к ней воспоминание о том, что они с Максимом занимаются любовью. Воспоминание, в котором она еще не потеряла память. И оно — хоть и было, по сути, счастливым — но стало для нее самым болезненным из всех. Впервые она увидела своими глазами то, о чем в ночь их первой близости случайно проговорился Максим — что все было, как раньше.

Услышала она даже и их разговор после, когда прижалась к Максиму и на ухо принялась шептать ему всякие глупости. А он улыбался, смеялся, гладил ее руку, лежавшую на своей груди.

— Я тебя люблю, — сказал он.

— И я тебя люблю, — ответила Яна, приподнявшись и заглядывая ему в глаза.

— Завтра ехать надо рано. Юра будет ждать. Он спрашивал, поедешь ты или нет.

— Поеду, конечно.

И воспоминание исчезло, оставив неизгладимый след. Яна так и не узнала тогда, куда они собирались ехать утром, но больше всего задавалась другим вопросом: когда это было? Начала ли она уже тогда изменять Максиму? И если да, то как могла вот так непринужденно вести себя, любить его во всех смыслах, но предавать за его спиной. И чтобы хоть немного успокоить себя, стала думать, что это воспоминание относится к тем временам, когда между ними еще все было хорошо.

А еще через день пришло к ней другое воспоминание. И оно ударило ее гораздо больнее, чем предыдущее.

Максим сидит на диване в гостиной, в той самой квартире, а она заходит в комнату в той самой ночной сорочке. Волосы небрежно собраны на затылке, взгляд напряженный, недоверчивый.

— Ты сегодня опять поздно. Тебя так и заставляют по полторы смены отрабатывать?

— Яна, я же говорил тебе уже.

— А Юра мне сказал, что никто так, кроме тебя, не работает.

Максим вздыхает. Кладет локти на колени. Точь-в-точь как недавно, когда они были там вместе.

— Я понятия не имею, почему Юра так сказал. Но он так и не работает, это правда.

Она складывает руки на груди, прислоняется к дверному косяку.

— Максим, где ты на самом деле пропадаешь? Я сегодня днем звонила на работу, и мне сказали, что тебя там нет.

— Я к Толе ездил, — спокойно, но устало отвечает Максим. — Он просил прямо в отделение приехать. Хочешь, ему позвони.

— Как удобно, — ее лицо кривится в насмешливой гримасе, — когда есть друг-полицейский, который всегда прикроет.

— Ладно, Яна, — он встает с дивана, — не хочешь — не верь. А я ложусь спать. Я очень устал.

— Подожди.

Она подходит к нему, кладет ему руки на плечи и принуждает снова сесть. Чуть приподнимает сорочку, из-под которой виднеется кружевное нижнее белье. Ставит сначала одно колено справа от Максима, а потом другое слева и садится ему на колени лицом к лицу. Берет его руку, которая до сих пор безвольно лежит на диване, и кладет себе на бедро. Смотрит Максиму в глаза, не отрываясь. Переворачивает его ладонь и кладет себе между ног, приподнимая тонкую ткань белья. Но Максим продолжает молча смотреть на нее, пока она водит его пальцами под бельем. Она закусывает нижнюю губу, ее бедра напрягаются. Она сглатывает слюну, сбрасывает свободной рукой бретельки с плеч, и ночная сорочка скользит вниз. Подается вперед, берет вторую руку Максима и кладет себе на грудь. А он все смотрит, и взгляд его меняется. Он становится ровно таким, каким она уже видела его однажды — когда во время массажа просила его не останавливаться. Не осуждающим, но тяжелым до невозможности.

И она прижимается губами к его губам, но он отворачивает голову.

— Яна, не надо.

И тогда она резко вскакивает, сбрасывая с себя его руки, а ночная сорочка падает к ее ногам.

— Я так и знала, что ты мне изменяешь! — выплевывает она. — Ты целый день с ней был, да?

— Яна, я тебе никогда не изменял, — спокойно отвечает Максим, глядя ей в глаза.

— Ах, да, и сейчас ты заведешь старую песню о том, что просто устал с работы, — она злобно смеется.

— Я действительно устал. Но дело не в этом.

— А в чем же тогда? — презрительным тоном спрашивает она.

— В твоем постоянном недоверии ко мне. — Он встает с дивана. — Вот от этого я устал гораздо больше.

— Или от работы? Максим, ты