Волк и воробушек - Иоланда С

class="p1">Я хотела верить, что всё доброе, что он сделал для меня и даже для своей матери, — это доказательство того, что он может быть хорошим человеком. Каждое очаровательное слово. Каждый его шаг по моей защите. Каждый вечер, проведённый в его тёплых и удобных объятиях, когда он утыкался мне в шею. Что он не монстр в мундире с украшениями. Что он не монстр, способный позволять плохим вещам просто… случаться. Что он человек. Но когда поезд снова въезжает в город. Когда доступ к дополнительной еде и свободам, которые он поддерживает, подавляя их для других с каждым днём, становится всё очевиднее… я понимаю, что была смертельно неправа. Он ничего не делает, чтобы это остановить. Он устраивает вечеринки, наполняет животы своих товарищей и смеётся над украденными хрустальными бокалами и тонким фарфором.

Как я могла быть такой глупой? И как я могу надеяться спасти других, если не могу спасти даже себя?

Проплакав в передник, казалось, целый час, с пульсирующей головой и ноющей от горя грудью, я наконец заставляю себя поднять взгляд на окружающее. Мне нужно успокоиться, пока я не выбежала с воплями в тундру и не умерла от переохлаждения. Хотя сейчас это кажется очень неплохим вариантом. Я могла бы распахнуть заднюю дверь и броситься прочь. Лучше умереть от собственной руки, чем дать ему шанс сделать это самому. Спокойно, Жюльенна. Дыши. Я прислушиваюсь к себе, медленно моргаю и начинаю осознавать, где нахожусь. Я на кухне Райнера. Почти 9 утра. Я шевелю пальцами ног в подкладке туфель, регулируя дыхание. Хорошо, продолжай. Я в Фельдберге. И Люсетта работает со мной, чтобы помогать людям. Люсетта. Боже мой. Я должна взять себя в руки. Чтобы этот план сработал, я должна быть здесь. Если всё пойдёт по плану, в поезде может быть на тридцать душ меньше. Всего один день. Мне нужно было подождать всего один день, чтобы всё узнать.

Пока Райнера нет, я пробираюсь в его кабинет и возвращаюсь к столу. Тот самый журнал, в который я заглядывала, исчез. Меня ничуть не облегчает видеть его исчезновение. Это мрачное напоминание о том, почему его нет, и кто за него отвечает. Я мрачно смотрю на широко распахнутое окно. Остатки угольного выдоха поезда зловеще проплывают мимо выцветшей серой полосой. Я подхожу к подоконнику и смотрю вниз, на сугробы замёрзшего снега и бескрайние просторы сосен. Этот зловещий дом, эта нависшая угроза, монстр, который держит меня в плену. Всё это пожирает ту самую девушку, которую я когда-то считала очень счастливой. Остаться в живых. Теперь это значит для меня больше, чем когда-либо. Если я брошусь вниз, это будет лишь эгоизм, это никому не поможет, особенно Люсетте.

* * *

Впервые я не искала Райнера, когда он вернулся домой. Я очень благодарна, что он, похоже, был в том же настроении. Я также благодарна, потому что мне не пришлось бы объяснять покрасневшие костяшки пальцев. Он только взял себе сыра и хлеба и исчез в кабинете. Я впервые не встретила его, как заботливая девушка, не сняла его пальто и фуражку, как учила Хильда. Я искала уюта в своей кровати в гостевой комнате и слоях одеял для тепла. Хотя это далеко от комфорта нежного веса, слегка продавливающего матрас, и звука неглубокого дыхания у моей шеи, это было правильное решение.

На следующее утро я склоняюсь над его столом, глядя на только что обновлённый журнал, сравнивая имена, написанные тёмными чернилами, с теми, которые моими каракулями записаны в моём блокноте.

Тридцать имён — пропали.

Это сработало.

В дверь стучат. Люсетта сияет, когда я открываю и передаю хорошие новости.

— Это чудесно. Мы действительно что-то сделали. И у меня тоже есть хорошие новости. — Она осторожно наклоняется, указывая на мой список, и шепчет: — Мне сообщили, что есть ещё люди, желающие нам помочь дома. Если всё пойдёт хорошо, есть возможность, что они организуют… — она делает паузу, оглядываясь на работающий грузовик, затем снова поворачивается ко мне, чтобы продолжить: — …налёт на поезд.

— Налёт? — я стараюсь не вытаращиваться, пока её шофёр-солдат внимательно наблюдает в зеркало, прежде чем снова решает, что мы неинтересны.

Моё сердце почти останавливается. Для налёта на поезд нужно больше, чем несколько желающих горожан. И им понадобится больше огневой мощи, чем у охранников, которые сопровождают поезд. Если налёт провалится, никто не выживет. А если удастся, всё равно могут погибнуть невинные.

— Ты знаешь, когда следующее прибытие? — Люсетта прерывает мои мысли.

Я нерешительно киваю. Моя шея напрягается, пальцы теребят нитку на переднике.

— 5 января, — отвечаю я, затем осторожно продолжаю: — Они и правда собираются сделать это в следующем месяце?

— Боже упаси, может потребоваться время на организацию. Но если мы сможем продолжать давать им информацию, они смогут вычислить закономерность в расписании. А пока мы можем продолжать работать медленно и собирать больше имён.

Меня это едва облегчает. Я никогда раньше не видела свою подругу такой. В Париже мы говорили о пируэтах и моде от Мадлен Вьонне. Теперь она говорит о саботаже железнодорожных линий и работе в Сопротивлении. Настойчивость и оптимизм Люсетты вызывают у меня укол зависти — чтобы у меня была хотя бы половина её воли. Я даже не замечаю, что она всё ещё говорит, пока снова не настраиваюсь на её голос.

— Узнай всё, что сможешь, до 5-го. Хорошо? И когда появится следующий список, передай мне информацию как можно быстрее.

Я смотрю, как её глаза смотрят на мои руки, а затем снова на меня. Она усмехается.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты ударила его?

Я краснею, но её вопрос заставляет меня слегка улыбнуться.

— Нет, просто… пришла в себя.

Люсетте не нужно, чтобы я вдавалась в подробности. Я сама видела, как она лупила вещи, когда злилась.

— Люсетта? — окликаю я её, когда она поворачивается.

Её взгляд нервно мечется к грузовику, но возвращается ко мне в ожидании.

— Ты видела кого-нибудь ещё из нашей труппы? Я давно хотела спросить.

Я смотрю, как меняется выражение её лица.

— Когда нас разлучили в Дранси, я сидела только с несколькими девушками. Селеста, Жанна, Анна… но и всё. — Люсетта понижает голос, в её глазах растёт печаль. — Но я слышала шепотки, что всех еврейских девушек, которые были с нами в Дранси, отправили дальше на восток, в другой лагерь.

Мы слышали слухи о других лагерях на востоке — о тех, откуда не возвращаются. Лагеря были для нас просто слухами в первые дни войны и