Пособие по приручению принца. Инструкция прилагается - Katharina

не следуем старому сценарию, а потому, что мы недостаточно сильно хотим написать новый? Наш собственный! Где мы будем свободны! Где мы сможем любить тех, кого выбираем сами! Где горничная может любить капитана, а принц… — он снова взглянул на Свету, — …может уважать женщину за ее ум и ее безумную, отчаянную храбрость, а не за цвет ее глаз, предписанный пророчеством!

Света стояла, не двигаясь, и смотрела на него. Ее разум, замороженный готовностью к жертве, медленно оттаивал, и в него пробивался шквал непонимания, страха и… дикой, безумной надежды. Воздух, который она не замечала, снова обжег ее легкие. Давление диадемы на виски, которое она уже приняла как часть своего савана, внезапно стало невыносимым. Сердце, притихшее и готовое остановиться, вдруг забилось в груди с такой силой, что ее бросило в дрожь. Это была не надежда — еще нет. Это был шок от того, что петля, уже затянувшаяся на шее, вдруг ослабла. Она видела, как где-то в толпе, обнявшись, стояли Мария и Марк, и на их лицах были не маски праздничного восторга, а настоящие, живые слезы.

Принц Драко повернулся к ней. В его глазах не было любви. Не было страсти. Но было нечто, возможно, более ценное в данный момент — абсолютное, безоговорочное признание ее права быть собой.

— Леди Лилианна… Света, — сказал он, и впервые ее настоящее имя прозвучало из его уст не как ошибка, а как дань уважения. — Я не позволю тебе совершить это самоубийство. Не во имя меня. Не во имя них. И уж тем более не во имя этого дурацкого пророчества. Если этому миру суждено быть, он будет держаться на чем-то большем, чем прописанный в древнем свитке поцелуй. Он будет держаться на нас. На наших решениях. На нашей воле. Даже если этой воле суждено стать его эпитафией.

Он протянул ей руку. Не для поцелуя. А как союзник. Как друг.

И в этот момент гробовая тишина на площади взорвалась. Но это был не прежний, слепой восторг. Это был ропот. Гул тысяч голосов, в которых смешались шок, гнев, недоумение и — да, в некоторых — проблеск того самого понимания, о котором говорил принц.

Света стояла, глядя на его протянутую руку. Руку, которая только что оттолкнула спасение, но вернула ей ее саму. Она медленно, дрожа, подняла свою руку и вложила ее в его ладонь. Его пальцы, холодные от металла перчаток, сомкнулись вокруг ее пальцев крепко и надежно.

В тот миг, когда ее пальцы сомкнулись на холодном металле его перчаток, со Светой произошла странная вещь. Давление диадемы, еще секунду назад бывшее невыносимым, вдруг исчезло. Тяжелое платье перестало быть саваном. Оно стало просто тканью. Дорогой, неудобной, но всего лишь тканью. Она больше не была Лилианной. Она даже не была до конца Светой — той, что решила умереть. Она была кем-то третьим. Кем-то новым. Рожденным здесь, на этом балконе, из пепла ее собственной готовности к жертве и из пламени его отказа.

Она посмотрела на их соединенные руки — ее маленькую, бледную руку в его большой, закованной в сталь ладони. Это был не жест романтики. Это был контракт. Договор о создании новой реальности. Она почувствовала, как по ее руке, через прикосновение его перчатки, проходит ток — не магический, а чисто человеческий, состоящий из общей решимости, общего безумия и общей надежды. Она встретила его взгляд и впервые за все время их знакомства по-настоящему улыбнулась. Это была не широкая, счастливая улыбка. Это был тонкий, едва заметный изгиб губ, полный горькой иронии и безграничной благодарности. В этом взгляде они договорились обо всем без слов. Договорились идти до конца. Договорились, что их поражение будет их собственной победой. И в этот миг Света поняла, что даже если пустота поглотит их в следующую секунду, она уже успела прожить жизнь. Настоящую жизнь. Ту, где последнее слово осталось за ней, а не за свитком.

Она не знала, что будет дальше. Мир все еще висел на волоске. Пустота все еще зияла над городом. И тогда Света, все еще держащая руку принца, подняла взгляд на зияющую пустоту над восточной частью города. Она не отступила. Но что-то в ней изменилось. Больше не было ощущения ее немого, равнодушного роста. Теперь она висела, словно прислушиваясь. Словно ожидая. Впервые она не давила, а ждала их следующего шага.

Но Света, впервые за долгое время чувствовала не тяжесть долга, а странную, трепетную легкость. Она была свободна. Они были свободны. И теперь им предстояло либо спасти этот мир по-настоящему, либо погибнуть, оставаясь собой. Пусть мир рушится. Пусть их ждет небытие. Но они встретят его своими — Светой и Драко, а не Лилианной и ее принцем. И в этом была победа, которая стоила любой возможной гибели.

Глава 17. Три сердца против судьбы

Слова принца Драко повисли в воздухе, раскаленные и революционные. Тишина на площади была оглушительной, но это была уже не тишина ожидания, а тишина глубокого, всеобщего шока. Люди смотрели на своего принца, на его протянутую руку, держащую руку «избранной», и их мозги, годами, веками, поколениями настроенные на прием сигналов о долге, судьбе и предопределенности, отказывались обрабатывать эту информацию. Это было когнитивное иго, с которым они не знали, что делать.

Света стояла, держа руку принца, и сквозь холод стали перчатки чувствовала мелкую, частую дрожь. Это была не дрожь страха, а напряжение стальной струны, вот-вот готовой лопнуть. И она поняла, что ее собственное тело вибрирует в том же отчаянном ритме. Они были двумя полюсами одного магнита, двумя концами одного лука, натянутого для последнего выстрела в лицо судьбе. Они стояли на краю. Не балкона, а нечто большего. Они вдвоем только что оттолкнули от себя единственный, как все думали, спасательный круг. И теперь смотрели в лицо настоящей, ничем не приукрашенной бездне.

И именно в этот момент, когда чаша весов колебалась между новым пробуждением и окончательным хаосом, из толпы у подножия балкона послышался шум.

Люди расступались, пропуская того, кто медленно, но неуклонно пробивался вперед. Это не был воин в доспехах или знатный вельможа. Это был Сайрус. Обычный архивариус.

Он шел, и он был преображен. Не в смысле одежды — на нем был все тот же потрепанный камзол архивариуса, испачканный чернилами и пылью. Но его осанка, его лицо… Сгорбленная, вечно напряженная фигура выпрямилась. Его плечи были отведены назад, подбородок поднят. А на его бледном, исхудавшем лице горели глаза.