Пособие по приручению принца. Инструкция прилагается - Katharina

на секунду встретились. Не как у будущих «спасителей» и уж тем более не как у влюбленных. Как у двух заключенных в соседних камерах, которые видят в глазах друг друга одно и то же: понимание всего абсурда происходящего и молчаливое согласие его терпеть. Драко едва заметно кивнул. Света опустила ресницы. И все. Этого было достаточно.

Вечером накануне церемонии Света стояла перед своим отражением в зеркале. Ее облачили в главное платье — ослепительно белое, с длинным шлейфом, символизирующим чистоту, и с вышитым на груди гербом, объединяющим символы двух королевств. Она была идеальна. Безупречная героиня. Та самая, с обложки.

Она смотрела на незнакомку в зеркале. Губы, подкрашенные в алый цвет рассвета, который она никогда не любила. Глаза, подведенные так, чтобы казаться больше и невиннее. Платье давило на плечи, как доспехи, а тяжесть жемчугов в волосах отдавалась тупой болью в висках. Она попыталась сделать глубокий вдох, но корсет не давал грудной клетке расправиться. Это была не одежда. Это был саван. И завтра ей предстояло в нем же и похоронить себя. Она провела пальцем по холодному стеклу зеркала.

— Прощай, — прошептала она своему отражению. И было неясно, прощается ли она с Сайрусом, с собой или с призрачной надеждой на другой конец этой истории.

За дверью слышался смех и музыка. Замок ликовал, празднуя свою грядущую победу над хаосом и свободой воли. Света повернулась от зеркала, и платье зашуршало, словно осыпающаяся земля на крышке гроба. Она погасила свечу. В темноте незнакомка в зеркале исчезла. Осталась только она. Та, кому завтра предстояло умереть.

Воздух на главной площади замка был густым и сладким, как патока. Тысячи людей, собравшиеся за ограждением из золотых шестов и бархатных канатов, представляли собой море восторженных, обезумевших от надежды лиц. Они кричали, размахивали флажками с гербами королевства и осыпали лепестками белых роз путь, по которому должна была пройти процессия. После недель тихого ужаса и медленного распада эта яростная, почти истерическая радость была пугающей. Это был не праздник жизни. Это был вопль утопающего, ухватившегося за соломинку.

Сам замок, обычно величественный и строгий, был украшен с безвкусной, отчаянной пышностью. С башен свисали гигантские гобелены с изображением единорогов и драконов, живые цветы были вплетены в каменную кладку, а с каждого карниза били струи искрящегося вина — магического эля, который должен был символизировать изобилие, вернувшееся в королевство. Музыканты на специально возведенных помостах играли торжественный, победоносный марш, но их мелодия тонула в реве толпы.

Света стояла за тяжелым бархатным занавесом на центральном балконе, выходившем на площадь. Ее платье, ослепительно белое и невероятно тяжелое, казалось, вдавливало ее в каменный пол. Голова была увенчана диадемой из бриллиантов и лунных камней, которая давила на виски, как тиски. Руки, перевитые жемчужными нитями, были ледяными и влажными. Она смотрела в небольшую щель между занавесами на ликующие толпы и не чувствовала ничего, кроме пустоты. Глухой, звенящей пустоты, гораздо более страшной, чем та, что пожирала мир. Это была пустота внутри нее самой.

Она знала, что где-то в толпе, в тени одной из арок, стоит Сайрус. Он будет наблюдать. Хранитель обязан зафиксировать ключевое событие. Она представляла его лицо — бледное, бесстрастное, с пустыми глазами. Эта мысль была единственной, что вызывало в ней хоть какую-то реакцию — острую, физическую боль под сердцем.

Сайрус стоял в глубокой тени арочной галереи, как и предполагала Света. Его поза была безупречно прямой, лицо — маской бесстрастия Хранителя. В руках он сжимал тонкий стилус и восковую табличку, готовый зафиксировать исторический момент. Он видел, как вышла Света. Видел ее застывшее, похожее на фарфоровую куклу лицо. Видел, как на нее падают лепестки роз, словно природа сама участвует в этом кощунстве. И его сердце, которое он тщательно запирал в ледяной склеп, сжалось от такой физической боли, что он едва не вскрикнул. Он хотел ненавидеть ее. Он пытался. Но глядя на это живое, страдающее существо, закованное в бриллианты и шелк, он понимал, что ненавидит не ее. Он ненавидел мир, доведший ее до этого. Ненавидел свод, который он так свято хранил. Ненавидел себя за свою слабость, за то, что не смог найти другой путь, не смог защитить ее от необходимости принести себя в жертву.

Рядом с ней, неподвижный и величественный, стоял принц Драко. Он был облачен в парадные доспехи из отполированного до зеркального блеска серебра, на плечах — плащ из ткани, меняющей цвет, от кроваво-красного до глубокого фиолетового. Его лицо под шлемом с крыльями грифона было скрыто, но его поза была безупречной — прямая, как меч, и такая же холодная. Он не смотрел на нее. Он смотрел поверх голов толпы, на ту самую зияющую пустоту, что висела над восточной частью города. Казалось, он бросал ей вызов даже сейчас.

Трубы протрубили оглушительную, пронзительную фанфару. Гул толпы сменился гробовым, напряженным молчанием. Занавес медленно раздвинулся.

Ослепительный солнечный свет ударил Свете в глаза. Рев толпы вспыхнул с новой силой, теперь это был единый, оглушительный вопль: «ЛИ-ЛИ-АН-НА! ДРА-КО! ЛИ-ЛИ-АН-НА! ДРА-КО!»

Они вышли на балкон. Король Олеандр, сияющий и плачущий от счастья, произнес пламенную речь, полную высокопарных фраз о судьбе, долге и великой любви, побеждающей любую тьму. Света не слышала ни слова. Она видела, как лепестки роз падают с неба, подбрасываемые слугами с крыш, и думала о том, что они похожи на хлопья снега на могиле. Ее могиле.

Наконец настал момент. Музыка сменилась на тихую, трепетную мелодию, полную томного ожидания. Король отступил назад. Тысячи глаз, полных слез, надежды и фанатичного блеска, уставились на них.

Принц Драко медленно повернулся к ней. Его движение было торжественным, ритуальным. Он сделал шаг вперед. Света видела свое отражение в его начищенных до зеркального блеска латах — крошечную, размытую фигурку в белом. Он поднял руку в латной перчатке и медленно, со скрипом металла, снял шлем.

Его лицо было таким же суровым и непроницаемым, как всегда. Но в его глазах, тех самых стальных глазах, что она научилась читать, она не увидела ни торжества, ни ожидания, ни даже холодного долга. Она увидела то же, что чувствовала сама — глубокую, всепоглощающую усталость от этого фарса.

Он сделал еще шаг. Теперь они стояли так близко, что она чувствовала холод, исходящий от его доспехов, и слабый запах металла и полировки. Толпа замерла, затаив дыхание. Казалось, сам воздух перестал вибрировать в ожидании магического акта, который должен был все исправить.

— Сейчас, — мысленно прошептала Света. — Сейчас я перестану быть собой.