Парижский роман - Рут Райшл

– Неудивительно, что библиотекарь не хотела, чтобы Люси это услышала. По его описанию, Сен-Северин – мерзкий район! Правда, он говорит, что все улицы в округе плохие, но самая отвратительная – Мэтр-Альбер. Там, как он пишет, жили «самые бедные из бедняков».

– Почитай мне, – поторопила Стелла.

«Там, в гостинице д’Аверон, которая видна от угла площади, за первую ночь берут всего шестьдесят сантимов, а за последующие – тридцать.

Но надо видеть эти «номера», чтобы представить весь ужас подобных убежищ. В некоторых из этих тесных, душных комнатушек на полу валяется до четырнадцати тюфяков. Постели заражены сифилисом, простыни гнилые, ведро вместо писсуара, ни стула, ни стола, ни мыла, ни полотенца. Ключ следовало оставлять в двери на случай, если нагрянет полиция. Весь квартал был мрачным и зловонным, но самые бедные из бедняков жили на улице Мэтр-Альбер».

* * *

– Бедная Викторина! Ей было всего семнадцать.

Он взял другую отксерокопированную страницу, с газетной статьей, опубликованной в 1890 году, когда картина была представлена публике.

«Не подлежит сомнению, что кампанию по сбору денег на ее приобретение возглавил Клод Моне», – прочитал Дэниел. – Отвратительная манера изложения, витиевато и довольно глупо. Но суть в том, что моделью для Олимпии была проститутка, жившая в «ужаснейших трущобах». В конце автор заявляет, что она «сбилась с пути истинного и обречена на нищету и больницу».

«Что, если я ошибаюсь? – Стелла задумалась. – Что, если реальность была именно такой?» Но тут она вспомнила вранье Лотрека и взяла себя в руки.

– Скорее всего, он вообще ничего о ней не знал.

– Конечно, он ошибался! Судя по тому, что ты узнала, Викторина стремилась стать художницей, даже выставлялась в Салоне. Мне кажется, это совсем не похоже на нищету и позор.

– Может, этот тип был из моралистов, считающих, что любая женщина, если она сняла с себя одежду, шлюха. А ты представь, что она должна была почувствовать, прочитав такое в газете! Ужасно унизительно. Но…

– Что? – спросил Дэниел.

– Квартал, кажется, и правда был ужасным. – Стелла даже вздрогнула, она надеялась на лучшее и не ожидала, что Викторине так доставалось. – Почему она там жила? Возможно, действительно была проституткой.

– А может, поселилась в самом дешевом месте Парижа, чтобы накопить на краски.

Дэниел был из тех, для кого стакан наполовину полон, – и Стелле это в нем нравилось.

– Ты прав. Я должна найти этот автопортрет! Для Мане она была куртизанкой, цыганкой, тореадором… Портрет – единственный способ узнать, какой она сама себя видела.

Хоть Стелла и не владела кистью и красками, все же она задумалась на миг, какой хотела бы изобразить себя.

глава 17

Вероломство образов

Раньше Стелла просыпалась по утрам с надеждой и каким-то планом. Сейчас у нее не было ни того ни другого. Она многое узнала о Викторине, но понятия не имела, что делать дальше. Конечно, есть шанс, что какую-то информацию добудет мадам Бонне, но шанс этот невелик, а пока – Стелла это прекрасно осознавала – нужно было искать другие возможности. Вероятно, думала она, стоит побродить по окрестностям Попенкура в поисках вдохновения.

Лежа в своей маленькой нише и обдумывая следующий шаг, она услышала знакомый голос. А отодвинув занавеску, увидела Жюля, стоящего посреди Детской комнаты.

– Вставайте, – он протянул ей кружку с обжигающим кофе, – я принес еще и круассаны.

Стелла пригладила волосы, зашнуровала кроссовки и спрыгнула из своего убежища.

«В том, чтобы спать в одежде, – думала она, шагая за Жюлем в Голубую комнату, – определенно есть свои преимущества».

Стелла устроилась в одном из обшарпанных кресел, и Жюль протянул ей круассан, который громко хрустнул, когда она откусила кусочек.

– У меня только что состоялся весьма поучительный разговор с мадемуазель Люси.

– Она сказала, – Стелла отхлебнула кофе с молоком, – что мы разыскали дом, в котором жила Викторина до смерти?

– О да, сказала.

– Но теперь, кажется, все зашло в тупик.

– Люси, мне показалось, настроена оптимистично…

– Позвольте вам напомнить, – бросила Стелла, – что Люси семь лет.

– Еще она говорит, – заторопился Жюль, – что через две недели могут появиться новости. Это долгое ожидание. Я еду на юг к одному художнику и подумал: раз уж ваш проект зашел в тупик, вы могли бы отправиться со мной. Я был бы рад, если бы вы составили мне компанию.

– Вряд ли получится… – начала Стелла, но тут в комнату ворвался Джордж. Он подслушивал?

– Ни один адекватный человек не откажется от шанса удрать летом из города, из этого пекла. Поезжай. Это пойдет тебе на пользу.

– Поль ждет снаружи, – продолжал уговаривать Жюль. – Я планирую сегодня доехать до Роана. Это примерно полпути. Я забронировал номера в моем любимом отеле.

Сердце Стеллы вдруг радостно подскочило. Настоящая кровать! С простынями и подушками. Неужели и отдельный туалет? И ванна? Она уже с трудом вспоминала, каково это – жить в такой роскоши.

– А завтра без спешки отправимся в Соллис-Тукас. По пути мы можем заглянуть на пару рынков, чтобы купить продукты для художника. Он еще и превосходно готовит.

Она представила себе манящую картину французского деревенского рынка, столов, заваленных подсолнухами и ароматной едой.

– Ты берешь вино? – спросил Джордж.

– Конечно. Я бы не осмелился показаться ему на глаза без нескольких лучших бутылок моего отца.

– А что ты выбрал?

– «Круг» урожая 1928 года и «Романе-Конти Ришбур» того же года.

Джордж был явно впечатлен.

– Пожалуй, мне стоило бы поехать с вами.

– У меня много «Круга» двадцать восьмого года. Отец считал его величайшим шампанским, какое когда-либо производилось, так что, как только партию выпустили – перед самой войной, – он запас несколько десятков ящиков.

– Я вроде читала, что немцы присвоили все вино во Франции, это так? – спросила Стелла. – Как же ему удалось сохранить свои запасы?

– У моего отца было множество недостатков, но в отсутствии предусмотрительности его упрекнуть нельзя. К середине тридцатых он был настолько уверен, что война неизбежна, что построил этакий склеп, чтобы прятать свое вино. К моменту прихода немцев этот мавзолей выглядел так, словно стоял там со времен римлян. «Кте тфое фино?» – кричали немцы. А отец кротко смотрел на них и объяснял, что времена были тяжелые и ему пришлось все продать. Чтобы их отвлечь, он разбросал на виду мамины драгоценности; стоило немцам обнаружить бриллианты, как вино было забыто.

– Он пожертвовал драгоценностями?

– Всем было известно, что Геринг падок на камни… Это были ужасные украшения, старомодные и грубые. А вот вина… – Жюль чуть заметно улыбнулся. – «Круг» и «Ришбур» – это недурно. Но самое большое впечатление произведут не они, а