Безумная Ведьма - Элизабет Кэйтр

Яркий запах сандала врезается в лёгкие. Так пахла магия. И, судя по слабому аромату, магия Тьмы была куда слабее обычного, хотя и работала, как надо.

Усмехается, а следом выливает содержимое кружки в рядом стоящий цветок. По сознанию полощут новые воспоминания – как Тьма искала способ срезать Метку на нём, как каждый раз опаивала, поднимала чары, чтобы он ничего не заметил.

И он не замечал, пока сам не снял чары и не увидел, во что превратилась Метка. Линии татуировок уродливо разъехались по обе стороны, неровные края вокруг Метки зашлись экссудатом и постоянно нарывали.

Видар быстро поднимается, чтобы сделать себе перевязку. Расквитавшись с нехитрым делом – он уничтожает улики в собственный рюкзак. Лишь бы не навлечь подозрения и оттянуть время.

Оставались последние вопросы – если Тьма на протяжении всего времени пользовалась магией, то она тоже истощена? Неужели он настолько стоил её стараний?

Видар усмехается, а затем быстро переодевается, отмечая, что его гардероб теперь блестит лишь одним цветом. И этот цвет выбирал исключительно он. Каждый раз.

Он хватает с пола рюкзак, оглядывая комнату в последний раз.

Когда Трикси выходит из ванной – в квартире пугающе тихо. Она несколько раз зовет Гидеона, но того будто бы и след простыл. Нахмурившись, девушка исследует каждую комнату, пока не останавливается у рабочего стола. Его любимая чёрная кружка одиноко стоит в центре, а рядом аккуратно лежит записка. На ней, не особо аккуратными буквами (он всё ещё пытался научиться выводить красивые закорючки левой рукой, а не «ублюдские загагулины»), жила надпись:

«Спасибо за вкусный чай, маленькая. Уехал в клинику. Я скоро вернусь и не дам тебе скучать. Твой Гион»

Трикси улыбается, забирая кружку со стола и направляясь на кухню.

***

Эсфирь медленно выдыхает. Удержаться на поверхности практически невозможно. По ощущениям время тянется настолько долго, что ей действительно кажется, будто прошло уже несколько недель. Здесь нет солнца, звуков, не отключают дежурное освещение палаты (или уместнее называть её – вольером?).

Она всё ещё с отчаянностью идиотки отгоняет от себя дурные мысли. Нет, её не могли здесь бросить! Только не Паскаль, крепко обнимающий за плечи; не Равелия, готовящая невероятно ароматный чай с мёдом; не Себастьян, что, стирая язык в мозоли, шутил ради её намёка на бесцветную улыбку. Они не могли бросить её, не тогда, когда протащили через страну, защищали на каждом шагу и, что самое главное, подарили чувство защищённости. Последнее, к слову, с каждой минутой всё больше и больше растворялось среди бетонных стен.

Больше всего пугало собственное сердце. Оно стучало так отчаянно, так гулко, что кровь чуть ли не кипела в жилах. Солнечное сплетение тянуло. Дышать было тяжело, иногда лёгкие простреливала такая боль, что она заходилась кашлем, то и дело стирая тыльной стороной ладони кровь.

Эсфирь знала это абсолютно точно: она сходит с ума. А беспричинная душевная и физическая боль – яркое тому доказательство.

Единственное желание, оставляющее клеймо в виде мурашек на коже – приводило в панику. Ей абсолютно необходимо, жизненно-важно было увидеть главного врача клиники. Того, кого ищут её близкие.

Она поднимается с места, чтобы хоть как-то размять мышцы. Ощущения шепчут о том, что все части тела задеревенеют, просиди она так ещё немного. От стены до стены двенадцать небольших шагов. Эсфирь вполне может принять метраж за роскошь. Изо всех сил хочет сравнить это место с предыдущими, но почему-то мозг не хочет вспоминать. Действительно, почему?

Может, потому что всё происходящее напоминает собой вереницу бесконечного ужаса и страха? Или потому что всё это время она чувствует себя не человеком, а умирающей морской тварью, что достали из самой глубокой впадины, а теперь наблюдают за тем, как лёгкие становятся плоскими, прилипая скользкими стенкам друг к другу?

Она искренне желает забыть последние несколько месяцев, если не лет. Она молится всем подряд лишь бы под веками не вспыхивали образы врачей и полицейских. Тогда взамен этих воспоминаний, приходят странные картинки прошлого, которых она боится в разы больше.

Эсфирь растирает лицо ладонями в попытке избавиться от наваждений прошлого, но те только укрепляются в сознании. Эффи замирает, не дойдя до двери несколько шагов. Яркие вспышки мерцают перед глазами, пока в памяти восстанавливается новый фрагмент – она, в безумно красивом струящемся платье, усыпанном чёрными драгоценными камнями, с ненавистью смотрит на затылок высокого широкоплечего черноволосого юноши. Его волосы украшает корона из золотых переплетённых ветвей терновника, в местах перекрещивания изящных веточек сверкают изумруды. Он медленно оборачивается, так, что Эффи видит выточенный профиль: ровный аристократический нос, высокий лоб и надменно приподнятый уголок губы. Он небрежно шевелит пальцами, а Эсфирь закатывает глаза, борясь с накатившим чувством раздражения. Она чувствует, а затем и видит Паскаля – в видениях он разительно отличается от реального, там он... безрассуднее, меньше хмурится и почти всегда смеётся. Паскаль-видение целует сестру в щёку, а затем отводит в сторону, подмечая, что люстра выглядит намного лучше на потолке и именно там ей самое место.

Потеряв связь с реальностью, Эсфирь не замечает, как дверь открывается и закрывается, продолжая смотреть в железо, но видеть мир, который приносит ей жгучую боль попеременно с такой же любовью.

Видар застывает на входе. А вместе с ним и время решает замедлиться настолько, чтобы дать почувствовать её рядом, совсем близко. Хочется сорваться, преодолеть два жалких шага и миллионы световых лет, только чтобы прижать ведьму к себе, так до одури сильно, до хруста в рёбрах и сердце.

Взгляд Эсфирь, наконец, фокусируется на вошедшем. Скулы уже сводит от счастливой улыбки, которую она по совершенной случайности подарила главному врачу, но прекратить не может, будто он обязан увидеть её искренность, будто именно это ключ ко всем ответам.

— Доброе утро, Эсфирь, — Видар нарушает затянувшееся молчание, всё ещё, как зачарованный, смотря на улыбку.

— Вы пришли, — срывается тихое предложение с губ Эсфирь.

— Ты позвала, — ещё тише отзывается Видар, ощущая щемящую боль в груди.

Он, в нездоровой надежде, хочет, чтобы она поняла, чтобы дала хоть какой-то знак, но вместо этого рыжеволосая чуть хмурится, а затем улыбка и вовсе меркнет, что приносит Видару почти физическую боль.

— Я могу войти? — он решает взять линию поведения Гидеона.

Эсфирь молча кивает, пятясь к лежанке. Ей хочется наброситься на него с расспросами, но приходится подавить желание точно так же, как и недавнюю улыбку. Она