Злодей для Эльфийской Принцессы - Николь Фенникс

уродливая гримаса гнева и злобы. Сейчас он выглядел совершенно иначе, чем раньше. Вся его харизма, все обаяние, словно испарились, обнажив ту самую тьму, которая его разъедала изнутри. И это… меня больше не пугало. Я видела его истинное лицо, и оно было отвратительным, но при этом помнила его совсем другим и искренне верила, что его светлая сторона все еще находится в нем, пускай даже и где-то глубоко.

— Габриэль, — произнесла как можно спокойнее, стараясь, чтобы голос не дрожал, и, собравшись с духом, сделала шаг навстречу. — Позволь мне помочь тебе… — Я протянула руку, намереваясь положить ее ему на плечо, но он резко перехватил мою ладонь, сжав ее до боли.

— Я устал повторять тебе одно и то же! — выплюнул он, и наши взгляды встретились. В его глазах плескались боль и отчаяние, и, как ни странно, это вызвало во мне не страх, а жалость.

— Габриэль… никогда не поздно… — прошептала, надеясь, что мои слова хоть немного достучатся до него.

Он неожиданно прижал меня к себе, сильно обхватив за талию. Я стиснула зубы, стараясь не показывать никаких эмоций, не поддаваться его импульсу. Даже несмотря на его агрессивное поведение, сейчас я не чувствовала отторжения. Даже наоборот. Что это? Какая-то болезненная привязанность? Зависимость? Почему я так реагирую на него? Почему не отталкиваю? Вопросы роились в голове, не находя ответов. Собственное поведение казалось мне предательством себя самой.

— Птичка, уясни раз и навсегда, — прорычал он, сжимая мою талию так, что я почувствовала острую боль. — Ты не в том положении, чтобы кому-то помогать. Особенно мне. Вообще никому не стоит оказывать подобные услуги. Ты себе-то помочь не можешь… — Его лицо находилось так близко к моему, что его горячее дыхание обжигало кожу.

Я прикрыла глаза, пытаясь подавить нарастающее смятение. Габриэль сначала прижался губами к моей щеке, затем медленно провел ими вдоль скулы и уткнулся лицом в мои волосы, глубоко вдыхая их аромат. Я не сопротивлялась, позволяя ему на мгновение найти утешение в моем присутствии. Но сердце от его прикосновений бешено колотилось в груди. Страх и какое-то странное, необъяснимое влечение боролись во мне, не давая сделать ни шагу, ни вздохнуть полной грудью.

Обнять его в ответ я не могла. Стальные браслеты, соединенные грубой цепью, безжалостно сковывали мои движения, напоминая о моей беспомощности и заточении.

В этот момент слова были лишними. Любое движение, любая фраза могли разрушить хрупкое равновесие, в котором мы оказались. Нужно было просто позволить ему побыть рядом, выплеснуть то, что накопилось внутри, без упреков и осуждений. Я чувствовала, как он дрожит всем телом, как в его сердце и душе затаилась боль. И мне хотелось верить, что хотя бы на миг, в моих объятиях он сможет забыть о своей тьме, о своей ненависти и о той бездне, в которую он себя погружает. Хотелось верить, что я могу быть для него тем самым лучиком света, о котором говорила раньше, даже если сейчас я была всего лишь его пленницей.

— Фиэль… — его голос стал мягче, в нем прорезались хриплые нотки отчаяния. — Все зашло слишком далеко… Ты меня не простишь… И я себя не прощу никогда… — Это звучало как исповедь, и я отчетливо слышала в его словах искреннее, неподдельное сожаление.

— Габриэль… никогда не поздно. Пока мы живы… все можно исправить. Нет безвыходных ситуаций… — прошептала я, пытаясь укрепить его слабую надежду.

Он поднял голову и вновь посмотрел мне в глаза. Его взгляд, еще недавно мертвенно-пустой, сейчас был полон муки.

— Не уверен в этом. Я монстр… чудовище… — Он отпустил меня и, словно обжегшись, отстранился, сделав несколько шагов в сторону, подальше от меня, подальше от света, который я ему предлагала.

— Это не так, — твердо возразила я.

— Любишь же ты спорить, — горько усмехнулся он, его глаза были полны печали.

— Я просто стараюсь верить в лучшее, несмотря ни на что, — ответила, надеясь, что моя вера сможет заразить и его.

— Птичка, рано или поздно твои убеждения разобьются о скалы жестокой реальности, — он произнес это с такой безнадежностью, словно уже давно предвидел такой исход.

— Пусть так, но пока этого не случилось, — парировала я, не собираясь сдаваться.

Он покачал головой и тяжело опустился в кресло, словно на его плечи легла непосильная ноша.

— В соседней комнате есть кровать. Тебе стоит отдохнуть, а лучше выспаться, — произнес он отстраненно.

— Так что со мной будет в итоге? — спросила, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

— Пока не знаю, — Он отвернулся, избегая моего взгляда, и меня пронзило неприятное предчувствие, но я решила промолчать.

— У меня будет одна просьба, Габриэль… И я прошу тебя ее исполнить, — сказала я, стараясь говорить как можно увереннее.

— И какая же? — В его вопросе не было ни капли интереса, лишь усталость и раздражение.

— Я хочу помолиться, — сделала небольшую паузу, собираясь с духом. — Тут недалеко есть пещера. Эльфы верят, что она священна и принадлежит Богине Луны. Именно там ей можно открыть душу. Я хочу пойти туда.

Габриэль бросил на меня какой-то странный, изучающий взгляд.

— Помолиться, значит… Думаешь, это тебе хоть как-то поможет? — это звучало как насмешка.

— Конечно. Богиня никогда не отворачивается от своих детей, — твердо ответила я, веря в это всем сердцем.

— Но тем не менее, твоя мать умерла, — его слова, словно острый нож, вонзились в самое сердце, причиняя невыносимую боль.

Я опустила голову и тяжело вздохнула, пытаясь унять дрожь в голосе.

— Не смей вообще говорить о ней… — прошептала, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

— Почему это? Я всего лишь озвучил факт, — его тон был нарочито равнодушным, но я уловила в нем какую-то скрытую боль.

— Тебе не понять… — с горечью произнесла я, понимая, что между нами — пропасть, которую не преодолеть.

— Наконец-то ты это поняла. Да, мне этого не понять. Свою мать я почти не помню, а отец… — он усмехнулся, и эта усмешка была полна горечи. — А отец трагически погиб. Был убит.

Он говорил об этом так легко, словно рассказывал о погоде, но в его словах мне почудилось не то признание, не то попытка оправдаться.

Габриэль… Он был таким противоречивым! То хитрый и расчетливый, то злой и агрессивный, а сейчас пытался язвить, скрывая под маской цинизма раненого зверя. Передо мной стоял не всесильный правитель, а измученный и сломленный человек, который старательно пытался держать лицо, не желая ронять свой статус и ту власть, о которой так долго мечтал и к которой так отчаянно стремился.

— Иди спать, — отрезал он, словно отмахиваясь от