Телохранитель для мажорки - Татьяна Катаева

Её так много, что кажется, будто я уже на самом дне глубокого и бездонного океана. Слишком глубоко, чтобы выбраться.

Вода захлёстывала так, что в голове вспыхивали белые искры. Глоток крови, который горчил на языке; солёное жжение в горле; растерянность. Я терял расчёт течения, ориентиры, и единственное, что у меня оставалось — это инстинкт. Нельзя дать себе утонуть.

Сначала я не понимал, куда мне двигаться. Где воздух, а где дно. Всё перевернулось, смешалось. И в этом хаосе чутьё работало лучше, чем разум.

Я вспоминал команды, которые уже несколько раз вытаскивали меня с такого дерьма, что многим даже в кошмарах не снилось. Но у меня не было выбора. Или я соберусь, или вода заберёт меня. С собой. На дно. И навсегда.

Где-то на уровне подсознания всплыли слова капитана. Я тогда ещё был щеглом. Только прибыл в армию и понятия не имел, какие испытания меня ждут. Но эти слова не раз меня спасали: держи голову, держи осознанность, не позволяй телу паниковать. Войска, перестрелки — это не кино, это ритм и дыхание. Дыши. И выживай. Будь сильнее обстоятельств, которые на тебя свалились.

Я всплыл, с ужасной резкостью вдохнул воздух. Он прошёлся по гортани и лёгким, как нож. Горло разорвалось, лёгкие горели, но я держал голову над водой и позволял себе пару коротких вдохов. Болевой сигнал свидетельствовал о том, что раны в теле глубокие. Но не время их рассматривать — сначала надо добраться до берега и остановить кровотечение.

Течение уносило меня, швыряло о коряги, я цеплялся, хватался за всё, что можно.

Вспомнились глаза Марьяны: открытые, круглые, перепуганные. Её крик — полный отчаяния и страха. Я видел, как она рвётся, как её тащат. Я видел её и не мог ничего сделать. Тогда не мог. Сейчас надо выбираться, чтобы спасти её.

И снова в глазах потемнело. Сознание, как назло, собралось снова меня покинуть. Тогда внутри что-то щёлкнуло, и я успел ухватиться за тонкую ветку, которая торчала из воды. Пальцы вцепились, мышцы горели, но я изо всех сил держался. Словно это и есть мой последний шанс. Силы ускользали, будто песок между пальцев, но в голове горела одна простая мысль — нельзя сдаваться. Ради неё.

Я пытался поднять голову, увидеть берег, сориентироваться — но мир кружился. Дрожь по кончикам пальцев, пальцы белеют от усилия. Я тянулся всем телом, подтягивал бёдра, искал опору ногой, чувствовал, как нога натыкается на что-то твёрдое у дна — и использовал это. Было страшно и стыдно чувствовать слабость, но в слабости можно найти силу: умение экономить дыхание, концентрироваться на конкретном мускуле, на конкретной задаче.

Я прикусил губу так крепко, что вкус металла стал острее, и потянул себя дальше — медленно, по сантиметрам. В голове всплывали команды, которые когда-то были отработаны до автоматизма: хватай, подтягивай, оценивай. Когда наконец выудил голову на поверхность и затянул вдох, мир ударил меня прохладой и запахом мокрой земли. Я закашлялся, вода рвалась из грудной клетки, но я держался.

Я попытался встать, крепко вцепившись в корягу, и ощутил мир под ногами — скользкий, но реальный. Пальцы ныли, мышцы предательски дрожали, но разум работал чётко: восстановить контроль над телом, найти направление, добраться до берега, отыскать её.

Никакого героизма, никаких пафосных слов. Только холодная ясность.

— Эй, дядя, с вами всё в порядке? — услышал я голос где-то совсем рядом. Молодой, звонкий, но испуганный. Я бы тоже испугался, увидев полуживого мужика.

— Парень, прошу, помоги… Кх-кх, — закашлялся я, так и не договорив фразу до конца.

— Никита, бегом сюда! — кричит он кому-то. Моё сознание держится на грани. Да и руки уже не в силах держаться. Благо прибегает какой-то ещё паренёк, и они вдвоём вытаскивают меня на сушу.

Клянусь, были бы силы — я бы засмеялся в голос. Хрена с два тебе, смерть с косой. Я так просто тебе не поддамся.

— У него кровь! Звони в скорую! — говорит кто-то из них.

— Не надо скорую. Наберите лучше моего друга.

Номер Димки я знаю наизусть. Это не прихоть. Это потребность. Вот для таких случаев.

Когда слышатся гудки, я лежу на спине и смотрю в яркое голубое небо. У меня несколько секунд, чтобы поговорить с другом. Потому что в реальности я уже отключаюсь. Давай же, друг, бери ты эту чёртову трубку.

— Алло, кто это? — наконец-то отвечает он.

— Я ранен. Отключаюсь. Тут парни, они скажут, где меня забрать. Только быстро, Димон. Всё плохо, — всё, что успеваю сказать ему, до того, как темнота снова укутывает меня. Но в этот раз мне не страшно. Я знаю… уверен, Димка не даст откинуть мне копыта. Как когда-то не дал ему сделать этого я.

Глава 38. Артём

Просыпаюсь от запаха табака и чего-то аптечного. Не сразу понимаю, где я. Потолок низкий, деревянные балки, старый абажур с выцветшей бахромой. Воздух густой, пахнет антисептиком и… пылью, что ли? Не сильно смахивает на больницу.

Поворачиваю голову — зря. Ох, как зря. Мир начинает плыть, будто меня снова уносит течением. Глубоко вдыхаю, прижимаю ладонь к груди. Болит. Так, будто кто-то забил туда гвоздь и время от времени проворачивает его.

— Очнулся, — раздаётся голос, хриплый и спокойный, с едва заметной усмешкой. — Ну, Волков, ты, как всегда, выбрал себе билет на выживание.

Морфей. Твою мать, даже голос его не изменился.

— Говорят, упрямых земля не берёт, — отвечает Димка. — А я уж думал, всё, хана тебе.

Что ж, раз эти двое тут — значит, я точно ещё не подох. Да и болит так, что вряд ли у трупа болело б настолько.

Я моргаю, пытаюсь сфокусировать взгляд. Вижу стол, на нём — бинты, пинцеты, шприцы, какие-то пузырьки. А рядом в кресле, с чашкой в руке, сидит Морфей — Иван Степанович. Лет под шестьдесят, может, чуть больше, с густой седой бородой и вечным прищуром, будто солнце светит прямо в глаза.

— Где я? — голос хриплый, будто стеклом прошёлся по горлу.

— У меня, где ж ещё, — отвечает Морфей, вставая. — Жив пока. Димка тебя привёз, без сознания был. Крови вытекло с тебя, как с поросёнка на убое. Я уж думал, не вытяну.

Я провожу рукой по груди — под бинтами ощущаю тугую повязку, а ещё тепло и тупую боль в