Телохранитель для мажорки - Татьяна Катаева

и в палату вошёл отец — по-армейски собранный, в мундире, с лицом, которое он умел надевать как броню. Когда он увидел, что я проснулась, что глаза мои на него смотрят — что-то в нём сдёрнулось. На лице срезалась маска невозмутимости, и на секунду я увидела — усталость и... Это была радость и облегчение. Но он тотчас же взял себя в руки и вернул привычную твёрдую линию губ.

— Привет. Ты как, в порядке? — пытался говорить он холодно и уверенно, хотя в голосе брезжило облегчение и любовь, которую он так боялся показывать.

Я расплакалась сразу, без предисловий. Слёзы сами хлынули, потому что все последние дни, вся неделя плена и страхов — всё это скопилось в одном крике и вырвалось наружу.

Отец на секунду замер, а потом резко, в два шага, оказался рядом. Его тёплые ладони обняли меня за плечи и вжали в грудь.

— Эй, ну ты чего, Марьяна? Всё уже закончилось. Обещаю, больше никто не посмеет обидеть мою принцессу, — голос его срывался. Он скучал, переживал, страдал. И пусть он пытается даже сейчас играть роль генерала — мне всё равно. Наверное, ему так легче спрятать свой страх... Тот, из-за которого он меня чуть не потерял.

— Папа, где он? — выдохнула я, запинаясь и глотая горькие слёзы своего собственного страха. — Где Артём?

Отец замялся, его ладонь на спине напряглась, и он отстранился. Я видела, как он соображает, какие слова подобрать, чтобы не выдать ни слишком много, ни слишком мало. В этом весь отец. Между чувствами и долгом он всегда выбирает второе.

— Волков в другом крыле. Жив, — сухо и безэмоционально. Словно не о моём спасителе говорил, а о совсем чужом человеке. Хотя, может, для него он и чужой. Но не для меня.

Его слова упали в меня, как лёд и мёд одновременно — лёд, потому что твёрдость его тона возвращала старую боль, и мёд, потому что одно только «жив» — в моей груди распустило корни надежды. Я закашлялась, попыталась встать, но доктор, который тоже вошёл в палату, мягко придержал мою руку и лёгким, но твёрдым голосом сказал, что вынимать катетеры и бодрствовать без наблюдения мне нельзя.

Отец вышел из палаты, так как вошла медсестра, ставить мне новые капельницы. Но прежде чем уйти, отец дал ясно понять свои намерения.

— Я запрещаю посещения, — спокойно произнёс генерал, и я услышала в его словах весь груз. — Под дверями охрана. Никаких встреч, пока не будет ясно — кто приехал и с какой целью. Это ради твоей же безопасности.

«Ради моей же безопасности» — фраза знакомая и отталкивающая. Я кивнула и даже улыбнулась отцу, но сама уже придумывала тот самый план побега. Никто и ничто не помешает мне увидеть Артёма. Не сейчас, когда он едва держится на краю. Не сейчас, когда я снова его вернула.

Я попыталась звучать покладисто, потому что не хотела давать отцу повод решить, что я не в себе.

— Марьяна, у вас сильное истощение. Благо вы молоды и сильны духом, а значит, за недельку-вторую мы быстро поставим вас на ноги.

— Скажите, а где именно находится крыло, в котором лежит Волков Артём? — меня сейчас интересовало только это.

— А это кто? А, вы о пациенте, которого вместе с вами привезли? Он на втором этаже. Им занимаются совсем другие специалисты.

— А я на каком этаже?

— На четвёртом. Но ваш отец категорично запретил выпускать вас из палаты.

Больше я ничего не спрашивала — всё, что нужно, я узнала. Я ждала вечера, чтобы все разбежались, и я смогла наконец-то покинуть эту палату.

Вот только я никак не ожидала, что после капельницы меня просто вырубит. Снова, как тот самый тумблер.

Проснулась я к обеду следующего дня. Не знаю, что они мне там кололи, но силы прибавились быстро. День пошёл по кругу. Снова капельницы, еда, врачи. Сегодня приходила мать. Она тоже плакала, что-то там возмущалась. Я не особо слушала. Не было между нами той самой любви между дочерью и матерью.

Так как никакая медсестра не согласилась мне помочь, я решила идти напролом. Но что ещё было у меня, кроме дерзости и любви?

Я накинула на себя халат и выглянула в коридор. Один огромный амбал стоял под стенкой, и непонятно — кто кого держал.

— Эй, — я позвала его.

— Да. Вы что-то хотели? — быстро подходит он ко мне.

— Да, мне жутко захотелось сладкого. Не могли бы вы принести мне что-нибудь? — мило улыбнулась ему я.

— Но уже вечер. Буфет в больнице закрыт.

— А мы что, на необитаемом острове? Тут рядом супермаркет.

— Но мне нельзя оставлять пост. А напарник ушёл позвонить.

— Но он же скоро вернётся. Или мне отцу позвонить и узнать, почему его охрана не выполняет мои просьбы? — шла я напролом. Все боятся генерала. Вот и хорошо.

— Что вы, не надо. Я быстро. Что-то конкретное хотите?

— Да. Круассан с вишней и раф на банановом молоке.

— Я быстро, — ответил он и ушёл.

Ай да парень. Ай да молодец.

Как только он исчез за поворотом коридора, я вышла из палаты и закрыла за собой дверь. Быстрыми шагами я добралась до лестницы и спустилась на второй этаж. Теперь оставалось найти его палату. Спросить у медсестры на посту я не решилась. А вдруг отец запретил им и предупредил о моих попытках попасть к Волкову. Поэтому я пошла самым проверенным способом — заглядывать в каждую палату. И благо, мне не пришлось обходить весь этаж.

Благо, я нашла его в пятой палате по счёту. Он спал. Бледный такой, что казалось, в нём вовсе не осталось крови и жизни. Но я знала, что это временно. Скоро он снова станет прежним. Сильным и здоровым. Мониторы писали ритм, на лице была кислородная маска. Его грудь поднималась и опускалась медленно, как лодка на воде.

Я подошла тихо. Ноги дрожали, а на глазах выступили слёзы. Взяв стул, я села рядом и взяла его ладонь в свою. Тёплая, родная. Я прижала её к губам и смотрела на него, не отрывая глаз.

Он словно почувствовал моё присутствие и открыл глаза. Сначала — медленно, словно не веря, а потом взгляд сфокусировался, и он улыбнулся. Это была та улыбка, что и в тот день, когда наконец-то его броня упала.

— Ты... — прошептал он, и голос его был хриплым, но в нём — облегчение. — Ты пришла...

Я не знала, улыбаться или плакать. Потому что он тут.