Вездесущая Зефирка и Дракон в шоколаде - 2 - Наталья Шевцова

Вперед и только вперед! А потому, набрав в грудь побольше воздуха — пахнущего ванилью и корицей, что немного успокаивало, — и, придав лицу выражение крайней озабоченности, он прямой наводкой направился к столику, который протирала Лети.

— Прикроешь меня?

Девочка удивлённо приподняла правую бровь.

— Мне нужно буквально на минутку, — затараторил Ивко, нервно оглядываясь на дверь кухни. — У Вилли… Дело… Очень важное дело! — добавил он, дабы слова его звучали весомее. — Но я всё равно мигом, — заверил он. — В общем, если Аннет или София спросят — я за вишнями. Для пирожных. Вон той даме у окна мало показалось, она ещё захотела.

Лети проследила за его взглядом. Дама у окна — сухонькая старушка в чепце — как раз в этот момент с блаженным видом откусывала кусочек медовой коврижки. Никаких вишен на её тарелке отродясь не было.

— Ивко, она ест коврижку.

— Ну так это сейчас она ест коврижку! А потом вдруг захочет пирожное! А у нас на них всех только по одной вишне!

Лети прикусила губу, пряча улыбку.

— Ивко.

Ивко состроил несчастные глаза брошенного под дождём щенка и молитвенно сложил ладошки.

— Ну или сама что-то придумай!

Девочка посмотрела на него укоризненно, но глаза её смеялись. Её явно забавляло его отчаяние.

— Что, например?

Ивко открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Несколько мучительно долгих мгновений его лицо являло собой поле битвы между отчаянием и вдохновением. Вдохновение победило.

— Скажи, что мне понадобилось в уборную! — торжествующе провозгласил он.

Лети склонила голову набок и фыркнула.

— Ивко, уборная в другой стороне.

Торжество на его лице сменилось паникой. Он беспомощно взмахнул руками.

— Ну Лети, ты же вроде не только красивая, но и умная! — выпалил он и… тут же зажмурился.

«Боги. Что. Он. Несёт».

Слова повисли в воздухе — неуклюжие и… ужасно, ужасно двусмысленные. Даже не двусмысленные, а с намёком. С ужасно оскорбительным и несправедливым намёком. Если Лети ему сейчас залепит пощечину, то будет только права.

Он почувствовал, как вспыхнули щеки. Потом уши, потом шея, а потом у него, кажется, начал жар. Нет, не кажется. Он горел. Весь.

Боги! Ему еще никогда не было так… плохо.

Открыть оба глаза он так и не решился. Приоткрыл один — самую щёлочку — и осторожно покосился на Лети.

Которая смотрела на него, сощурившись. Молча. Губы сжаты в ниточку. Выражение лица нечитаемое.

— Я не… Я… у меня и в мыслях не было… Лети, ты очень-очень умная. И красивая. И вообще самая-самая, — принялся бормотать он оправдания, но выражение лица девочки оставалось неизменным и он замолчал.

Секунда.

Две.

Три.

Он готов был провалиться сквозь землю. Готов?! Ха! Не то слово. Совсем не то! Он желал. Мечтал. Молил об этом всех известных ему богов!

И надо же, в кои-то веки, боги его услышали. И сжалились…

— Иди уже, — лукаво улыбнулась ему девочка. Глаза её искрились смехом. — Прикрою.

Ивко выдохнул так, будто не дышал целую вечность, и, стараясь не задеть больше ни одного предмета мебели, рванул к черному входу, пока она не передумала. Или пока он не ляпнул что-нибудь ещё.

— Ты самая-самая лучшая! — опомнившись уже возле запасного выхода, крикнул он, вложив в каждое слово всю свою любовь, благодарность и восхищение.

Дверь тихонько скрипнула, выпуская его во влажную прохладу сада.

Дождь, к счастью, почти прекратился, оставив после себя лишь тяжелые капли, срывающиеся с карнизов, и запах мокрой земли.

— Вилли? — прикрыв за собой дверь, позвал он шёпотом, озираясь при этом по сторонам.

«Странно… — подумал Ивко (Он был уверен, что увидит приятеля, едва только перешагнет порог), — договаривались же...»

Додумать он не успел…

Сначала его внимание привлекло сдавленное злое шипение откуда-то слева. Затем от туда же раздалось — грозное блеяние.

«Грета!» — вспомнил он и, закрыв лицо ладонями, мысленно застонал, боясь даже представить то, что… он сейчас увидит, а потому представлять не стал — просто обернулся на звук, убрал руки от лица и увидел…

Ровно то, чего боялся.

«Боги за что?!»

Уилл висел на заборе, вцепившись в него побелевшими от напряжения пальцами и поджав ноги так высоко, словно под ним разверзлась огненная бездна…

Светлые волосы торчали во все стороны, будто он только что пережил встречу с шаровой молнией. На скуле красовалась полоса грязи, рубаха сбилась набок.

Причина его плачевного и одновременно праведно-возмущенного состояния находилась тут же…

И цель у этой причины была только одна — достать рогами проникшего на охраняемую ею территорию, вора.

Причем вора, в высшей степени, наглого!

Любой другой на его месте уже понял бы, что с ней шутки плохи, и сбежал, а этот недоумок продолжает упорствовать!

Да ещё и её за дуру держит!

За дуру, которую можно подкупить комплиментами!

Ага, сейчас. Вот, если бы он предложил ей, что-нибудь посущественнее, например, яблочко или горбушку хлеба, она бы ещё подумала. Но комплименты! За кого он её принимает? За одну из своих безмозглых кокеток-подружек?! Оскорбленно думала Гретта.

Но Уилл, увы, мысли читать не умел.

— Хоо-роо-шая козочка, — продолжал цедить он сквозь зубы, надеясь задобрить злобную животину. — Кра-а-сии-вая козочка! Доо-брая козочка!

Выбешивая тем самым животину ещё больше.

«Хорошая?! Красивая?! Добрая?! Ну я тебе покажу!» — мысленно негодовала Гретта и с удвоенной энергией колотила рогами и передними копытами по забору, твёрдо намереваясь либо проломить эту хлипкую преграду, либо дождаться, пока наглец свалится сам.

— Гре-эээта! — снова простонал Ивко, на сей раз уже вслух. — Фу! Свой!

Грета остановилась так резко, словно налетела на невидимую стену.

«Фу»?!

Она медленно — очень медленно — повернулась к тому, кого считала другом.

В её глазах читалось столько всего: и недоумение, и обида, и горькое в нем разочарование…

«Фу» говорят собакам, а она… она, разве, она собака?..

«Фу?! ФУ?!! Ты — это серьёзно?! Ты мне в самом деле сказал: «Фу!?»

И ради кого? Ради вот этого, висящего на заборе недоумка?! Это он — свой?! С каких это пор?!

Грета посмотрела на Ивко. Потом на недоумка. Потом снова на Ивко.

«Вот, значит, как? — спрашивал её наполненный горечью взгляд. — Вот она, благодарность? Я тут, понимаешь ли, стараюсь, бдю, охраняю, рискую рогами и копытами, — а в ответ что?

«Фу»?!

Не «спасибо». Не «ты — умница, Грета!». Не «чтобы я без тебя делал, Грета!», а фу?!

Она фыркнула — громко, презрительно, с чувством.

Затем гордо вскинула голову — пусть видит, пусть знает, что она не какая-нибудь там безмозглая скотина, которую можно безнаказанно оскорблять — и отошла в сторону.

Молча.

С достоинством.

Бросив напоследок