Вездесущая Зефирка и Дракон в шоколаде - 2 - Наталья Шевцова

Он осёкся, судорожно хватанув ртом воздух, и вдруг шагнул ко мне — порывисто, отчаянно, прижав ладони к груди.

— Вы не понимаете! Я же не только для друга, но и для вас тоже стараюсь! Если мы с Вилли их найдём, и вам тоже хорошо будет! Потому что…

Он запнулся, шумно сглотнул и выпалил на одном дыхании:

— Потому что если мы их найдём, все узнают, что они живы, а не погибли под обвалом! И тогда все поймут, что их убили не вы! То есть, что их вообще не убили. В смысле, что никто не пострадал! И что вы ни в чём не виноваты! Понимаете?! — уставился он на меня огромными глазами, полными такой отчаянной надежды, что на сей раз у меня даже не защемило, а, в прямом смысле слова, заболело сердце.

— По-ни-ма-ю, — прижав обе руки к занывшей груди, обалдело медленно выдохнула я, не зная, как ему сказать, что, теперь, когда я знаю, куда он собрался, я его, тем более, никуда не отпущу.

Но…

Одно дело отказать мальчишкам, затеявшим шкоду, и совсем другое — отказаться спасти трех несчастных овечек. Потому как, снова же, когда тебя в их гибели обвиняют другие — это обидно и неприятно, но ладно. А вот от себя самой, когда сама себя винишь — это, даже близко, не ладно. Это всё — прощай покой! Здравствуй бессонница! От которой мне, как убийце овец — не будет спасения. Можно, конечно, будет попробовать считать слонят, как в мультике про Петю Пяточкина[1], но для крепкого сна чистая совесть всё же лучше, как, впрочем, и живые, а не призрачные укоризненно взирающие на меня овечки.

— Понимаю, — повторила я, на сей раз уже твердым голосом и сообщила о принятом мной решении: — И потому я иду с вами. И попрошу у шерифа сопровождающих.

— Эээээ… Что?.. — у Ивко, в прямом смысле слова, отпала челюсть. Мгновение назад он смотрел на меня с надеждой. Теперь в его глазах светился чистейший, незамутнённый ужас.

Настолько чистейший и незамутненный, что кто-то другой, возможно, и обиделся бы — всё же мной руководили самые, что ни на есть, благороднейшие порывы — но не я.

— Я иду с вами, — спокойно повторила я. — И это не обсуждается. Так своему другу и передай.

Застывший с отвисшей челюстью и широко распахнутыми, круглыми как у совенка, глазами Ивко кивнул и… по-видимому, морально готовясь возразить, набрал полный рот воздуха.

Я отрицательно покачала головой.

— Не обсуждается.

— Но у вас же пекарня! — всё же возразил он, вскинув руки в умоляющем жесте. Голос звучал тонко, жалобно, на лице застыло выражение человека, хватающегося за последнюю соломинку.

— София и Лети прекрасно справятся сами, — сухо отрезала я.

Плечи мальчишки поникли, он сглотнул.

— Госпожа берегиня, пощадите! — взмолился он, прижав сложенные ладони к груди. Голос дрогнул, в глазах блеснуло что-то подозрительно похожее на зарождающуюся слезу. — Меня и так все «маменькиным сынком» зовут…

— Ну и где ты здесь видишь свою мать? — невозмутимо пожала я плечами, сделав вид, что не поняла намёка.

Мальчишка в ответ на это состроил такую жалостливую физиономию, что хоть на ярмарке выставляй — под вывеской «Вселенская скорбь». Шмыгнул носом и, уставившись в пол, обречённо покачал головой.

— Вы не понимаете! — безвольно уронив руки вдоль тела, простонал он полным трагизма голосом. — Меня первый раз позвали на дело… — он поднял на меня полные муки глаза, — …и я его провалил.

Я тяжело вздохнула, чувствуя, как сердце сжимается от его несчастного вида. Прикрыв на мгновение глаза, я потерла переносицу. Потом присела на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и мягко взъерошила ему волосы.

— Ивко, прости, но одних я вас не отпущу. Я же берегиня, помнишь? А берегиня должна беречь. — Да, это была чистой воды манипуляция, но она сработала.

Ивко почесал затылок, переступил с ноги на ногу и наконец выдохнул — долго, страдальчески, всем своим видом показывая, какую непомерную жертву приносит.

— Ну хорошо, одна вы — ещё ладно, — тяжело вздохнул он, махнув рукой с видом человека, смирившегося с неизбежным. — То, что с нами идет берегиня, я думаю… я как-то ещё объясню. Наверное. Но, — умоляюще воззрился он на меня, — давайте без шерифа.

Я сочувствующе улыбнулась одними уголками губ, чуть качнула головой и снова вздохнула.

— Пошли, вместе поговорим с твоим другом…

[1] Речь о советском мультфильме: «Как Петя Пяточкин слоников считал».

Глава 27

Ветер здесь был другим — резким, холодным, он забирался под одежду и заставлял ёжиться от холода и сырости.

Мы стояли на голом каменистом склоне, где уже ничего не росло. Лес закончился где-то внизу, часа полтора назад, и с тех пор под ногами хрустела только щебёнка да попадались валуны, покрытые сухим лишайником.

Справа от тропы земля просто обрывалась.

Ущелье тянулось вдоль хребта, широкое и неровное, будто породу не разрезали, а разорвали. Противоположный край виднелся метрах в ста, может, чуть дальше — отвесная стена с выступами и осыпями.

Дна видно не было.

Внизу висел туман, плотный и неподвижный, хотя наверху ветер трепал волосы и свистел в ушах. Странное ощущение — смотришь вниз, а там всё застыло, словно время в этой дыре течёт иначе. Туман был не белый даже, а какой-то сероватый, с желтизной, и края его медленно шевелились, хотя воздух в ущелье казался абсолютно неподвижным.

От края тянуло сыростью и холодом, который пробирал сильнее, чем горный ветер. Пахло мокрым камнем и чем-то затхлым — так пахнет в старых погребах или заброшенных колодцах.

Солнце светило ярко, слепило глаза, но в ущелье его лучи как будто растворялись, не доставая до тумана.

Пока я не увидела Разлом Шепчущих Теней своими глазами его название ничего мне не говорило, но увидев, я сразу же его узнала, как и до этого Уилла…

Да, в видении, всё было иначе. Не овцы, а застрявшее между камнями гнездо с птенцами. И ущелье я приняла за утес.

Но обрыв я запомнила — его рваные края, неподвижный туман внизу и исходящее из его глубины ощущение чего-то древнего и пугающего.

И, конечно же, я запомнила мальчишку с упрямым взглядом, который лез вниз по осыпающимся камням, цепляясь за выступы побелевшими пальцами. И его: «Я должен их спасти, они умрут, если я их не спасу».

Само собой разумеется, помнила я