Наследница и Орк - Финли Фенн

Он должен был, он должен был… и в порыве отчаянной смелости Элла сбросила сапоги, а затем потянулась, чтобы нащупать руку Натта в кромешной тьме. И не успев до конца осознать, что делает, она задрала свою ночную сорочку и раздвинула ноги — а затем прижала его большую теплую руку к своему голому бедру.

Повисла сдавленная, прерывистая тишина, нарушаемая лишь отчаянным, тяжелым дыханием Эллы, в то время как огромная фигура Натта оставалась совершенно неподвижной рядом с ней — но затем, о хвала богам, его рука пошевелилась. Крепко сжавшись на голом бедре Эллы, а затем заскользив вверх с медленной, обдуманной решимостью.

Это было восхитительно, это было истиной в хаосе, это Натт говорил, что он здесь, Элла здесь, они могут это сделать. И даже пока эта рука продолжала скользить вверх — орк раздевал ее в незнакомой темной комнате в пугающей Горе Орков, — оставалось лишь чувствовать это, задыхаться от этого; предательское тело Эллы выгибалось навстречу его прикосновениям. Желая большего, умоляя о большем, в то время как эта сильная, мучительная рука скользнула не между ее бедер, как она, возможно, хотела бы — а скорее по изгибу ее бедра, ее талии, сдвигая грязную ночную сорочку всё выше, и выше, и выше.

— Как только эта вещь покинет тебя, девочка, — прошипел Натт, когда его рука скользнула к её обнажённой груди, коротко и по-хозяйски сжав её, — ты больше никогда не будешь одеваться так, как леди, в моей горе. Ты будешь одеваться только так, как пожелаю я.

Он помедлил, ожидая, возможно, снова давая Элле возможность отказаться, сбежать — но она почувствовала, как кивает и вскидывает руки над головой. Снова давая ему разрешение забрать это, сделать это, пожалуйста — и он так и поступил; издав низкий, хриплый рык, он рывком стянул с неё сорочку через голову, оставив её совершенно голой и беззащитной в чужой темноте.

Но Элла доказывала ему это, и его большая рука уже снова поглаживала её спереди, скользя гладко, широко и жадно. Почти так, словно он заново открывал её для себя, заново изучал её, и её неистовое, измождённое, предательское тело, казалось, могло лишь приветствовать это, возможно, даже упиваться этим. Задыхаясь и подёргиваясь само по себе, подаваясь навстречу каждому дразнящему прикосновению этой тёплой скользящей руки, чувствуя, как её кожа вспыхивает и покрывается мурашками в тех местах, где она проходила.

И когда эта рука наконец скользнула между её уже дрожащих бёдер, Элла судорожно вздохнула и широко раздвинула ноги. Принимая его между ними, возможно, даже умоляя его поискать там — и она громко застонала, когда он это сделал, когда эта рука медленно и целенаправленно скользнула по её изгибам, накрывая тесно, жадно и горячо.

— В моей горе, — хрипло прошептал он ей на ухо, — это будет моим, чтобы я делал с этим всё, что пожелаю. Открывал и использовал, как пожелаю.

И о, он уже делал это. Эти сильные пальцы скользнули по её набухшим губам, а затем осторожно, нежно раздвинули их. Ровно настолько, чтобы он смог протолкнуть палец между ними, слегка погружаясь внутрь — и Элла дёрнулась бёдрами и застонала, о блядь, как же хорошо, когда он скользнул глубже, сильнее, полнее.

— Видишь, ты всё ещё мокрая от моего семени, — прошептал он. — Чувствуешь, как твоё лоно жаждет выпить ещё больше. Почувствуй это, девочка, и знай, — он тихо зарычал, и Элла почувствовала, как второй палец скользнул внутрь, растягивая её вокруг них, — что в моей горе это лоно никогда не пересохнет. Каждый день оно будет до краев наполняться моим свежим, сильным семенем, и оно будет покрывать твои красивые бедра моим запахом, когда ты будешь вышагивать перед моими братьями.

Элле следовало бы почувствовать отвращение, ужас, страх — но вместо этого она задыхалась и извивалась под ним, её руки вцепились в его горячую гладкую кожу. Она тащила его на себя сбоку, отчаянно нуждаясь в том, чтобы он был ближе, и он издал глубокий, раскатистый стон, подчиняясь; его тело было тяжёлым, близким и сильным, а пальцы всё ещё играли с поразительной фамильярностью между её раздвинутых ног.

— И ты заговоришь со мной, — выдохнул он; его дыхание было близким и горячим, коса щекотала её щеку. — Ты используешь свои слова, чтобы сказать мне, чего желаешь. Сейчас.

И, возможно, дело было в усталости, или в темноте, или в его одурманивающем мускусном запахе, таком близком. А может быть, даже в удивительном, нервирующем облегчении от того, что она наполовину пришпилена, в безопасности, под теплым весом огромного орка. Но что бы это ни было, Элла набрала в грудь воздуха, повернулась туда, где, как она знала, находилось его лицо, и просто… заговорила.

— Я хочу тебя, Натт, — прошептала она. — Я хочу, чтобы ты поцеловал меня и… и… взял меня. Как ты сделал до этого.

Эти слова были полнейшим унижением, они обжигали её щёки, но она не взяла их назад, а вместо этого глотнула воздуха и стала ждать. И ждала, пока не почувствовала руку Натта на своей щеке, его широко расставленные когтистые пальцы — а затем, на выдохе, он поцеловал её.

Это был обжигающий каскадный поток жара, голода, силы и наслаждения. Рот Натта на её рту, его скользкий язык, сплетающийся внутри; он был божественным на вкус, ощущался великолепно, его большое тело было тяжелым, горячим и повсюду, нависало над ней, заполняя её мысли, её рот, её дыхание. И теперь — Элла выгнулась и ахнула в его губы — эта гладкая, горячая твёрдость была здесь, проталкиваясь между её раздвинутыми ногами, погружаясь плавно, сильно, неумолимо в её неистовый, сжимающийся жар.

Натт резко прервал поцелуй, и снова появилось ощущение его большой руки, сжимающей её лицо.

— Ты уверена в этом, девочка? — спросил он хриплым голосом. — Ты еще не привыкла к моему члену, я пока не хочу пускать тебе кровь…

Но Элла лишь потянула его голову обратно вниз, а её вторая рука скользнула вниз, чтобы сжать его округлый мускулистый зад, притягивая его ближе. И с его губ сорвался свирепый, гортанный стон, жестко сминая её губы, в то время как между её ног этот горячий, набухший член начал продавливаться вперед, медленно и с силой погружаясь в её распухшую, воспаленную влажность.

Это ощущалось легче, чем в прошлый раз, более гладко, с меньшим сопротивлением — но это всё равно было полномасштабным вторжением, раскалыванием на части самой сути тела Эллы, всего её