Земная помощница для галактического прокурора - Лея Арис

Она сходит с трибуны. Я помогаю ей сесть. Она кладет руку на мою, и я чувствую, как ее пальцы дрожат. Но она улыбается. Впервые за все время. Улыбается мне.

Судья берет слово. Его голос звучит в тишине, как камертон, задающий тон.

— У суда есть доказательства. Свидетельства. Живая свидетельница. Кристалл, подлинность которого подтверждена генетическим тестом, проведенным в присутствии судей. Родство между Алисией и Марией Соколовой доказано. Обвинение даргсов и гирбидов в геноциде расы торвенцев считается доказанным.

Он делает паузу. В зале — тишина. Я слышу свое дыхание. Слышу дыхание Ксавьера. Слышу, как бьется сердце Алисии.

— Приговариваю: все высшее командование даргсов, участвовавшее в планировании и исполнении операции по уничтожению торвенцев, к пожизненному заключению в исправительных колониях Альянса без права на помилование. Торговая Федерация даргсов распускается. Все активы конфискуются в пользу компенсаций выжившим торвенцам и их потомкам. Гирбиды, как наемная сила, лишаются права на ведение военных действий в секторах Альянса сроком на пятьсот лет. Все контракты, заключенные с ними за последние сто лет, подлежат пересмотру.

Судья поворачивается к Ксавьеру. Его голос становится мягче.

— Имя Конрада Дар'Велла реабилитировано посмертно. Его дело пересмотрено. Все обвинения сняты.

Ксавьер встает. Его лицо непроницаемо. золотые полосы на его лице пульсируют чаще, чем обычно.

— Ваша честь, — говорит он.

Удар молотка и заседание окончено. Приговор вынесен.

Мы выходим из здания суда. Внизу, на ступенях, сотни людей. Тысячи. Они не кричат, не аплодируют. Они просто смотрят. И в их глазах я вижу то, что не видела никогда. Уважение. Надежду. Веру в то, что справедливость возможна.

Алисия берет меня за руку.

— Теперь я могу уйти спокойно, — говорит она тихо.

— Нет, — я сжимаю ее пальцы. — Ты останешься. Мы восстановим то, что потеряли. Вместе. Ты расскажешь мне о нашей семье. О нашем народе. О том, что мы потеряли. О том, что можем вернуть. Ты научишь меня. А я научу своих детей. И их детей. Торвенцы не исчезнут. Мы будем жить.

Она смотрит на меня, и в ее глазах — слезы.

— Ты так похожа на него, — повторяет она. — На твоего отца. Упрямая. Добрая. Сильная. Он был таким же.

— Это от вас, — улыбаюсь я. — Упрямство. Доброта. Сила. Это от вас. От торвенцев. От тех, кто выжил. От тех, кто ждал тысячу лет.

Ксавьер обнимает меня за плечи. Я чувствую его тепло, его силу, его любовь.

— Летим домой, — говорит он. — На Вальдиру. Нас там уже ждут.

50. Домой

Мы летим на Вальдиру. Ксавьер ведет корабль сам, хотя мог бы доверить это любому пилоту флота. Но я знаю, почему он этого не делает. Ему нужно быть здесь. Рядом. Чувствовать, что все под контролем. После всего, что случилось, он не выпускает мою руку. Даже когда управляет штурвалом, его пальцы сжимают мои.

Я закрываю глаза. Представляю маму, которая никогда не была дальше Земли. Косту, который мечтал о космосе, но не думал, что увидит его так скоро. Им, наверное, страшно. И удивительно.

Алисия сидит сзади, молчит, смотрит на звезды. Она сказала всего несколько слов после того, как мы покинули зал суда. Я знаю, ей нужно время. Годы сна не проходят бесследно.

— Скоро будем, — голос Ксавьера возвращает меня в реальность.

Мы садимся на посадочную площадку перед дворцом. Я выхожу первой, и ветер треплет мои волосы, принося запах цветов и чего-то знакомого, родного. Внизу, у ступеней, я вижу их.

Мама стоит, прижав к себе Костю, и смотрит в небо. Ее лицо бледное, испуганное, но когда она видит меня, оно преображается.

— Машенька! — кричит она, и я бегу, забыв о платье, о туфлях, о том, что я теперь не просто землянка, а последняя из торвенцев.

Я обнимаю ее, чувствую ее запах и плачу.

— Жива, — шепчет она. — Жива, моя девочка.

— Я в порядке, мам. Все хорошо.

Костя смотрит на меня с восхищением. Он вытянулся, поправился, в глазах нет той боли, что была раньше.

— Сестренка-космонавтка, — говорит он, и я смеюсь сквозь слезы.

— Помощница прокурора, поправляю, — отвечаю я, как тогда, на Земле.

Он обнимает меня.

— Костя, — шепчу я. — Ты не…

— Я знаю, — перебивает он. — Мама рассказала. Мне все равно. Ты моя сестра. Всегда.

Я прижимаю его крепче. Мой брат. Мой Костя.

Алисия спускается по трапу, опираясь на руку Ксавьера. Мама смотрит на нее, и в ее глазах — любопытство.

— Это Алисия, — говорю я. — Моя… прабабушка.

Мама молчит. А потом подходит и обнимает ее. Просто обнимает, как обнимают родных после долгой разлуки.

— Спасибо, — шепчет мама. — За мою дочь.

* * *

Мы идем в дом. Ксавьер ведет нас через знакомые залы, мимо фресок, мимо парящих кириннов. Костя смотрит на все с открытым ртом, и я улыбаюсь, глядя на его восторг.

— Это же настоящий дракон! — кричит он, когда серебристая тень проносится над нами.

— Киринн, — поправляю я. — Хранитель памяти.

— Круто, — выдыхает он.

Таэль встречает нас в малой гостиной. Стол накрыт. Свечи, серебро, снова блюда, которые я никогда не видела, но от которых исходит удивительный аромат. И пирог. Мамин пирог. Таэль поставил его в центр стола, как главное блюдо.

— Я попросил рецепт, — говорит он с легким поклоном.

Мама смеется, и этот смех, как музыка. Я не слышала его так давно.

Мы садимся. Ксавьер рядом со мной. Напротив — Алисия. Мама и Костя между нами.

— За нас, — поднимает бокал Ксавьер. — За семью.

Я смотрю на этих людей и понимаю, что это и есть мой дом. Не Земля. Не Лазурит. Не Вальдира. Они.

— Расскажи, — просит Костя. — Все расскажи.

И я рассказываю. О том, как попала на станцию, как встретила Ксавьера, как мы упали на Лазурит, как нашли базу торвенцев. О Светлячке, об Иллюмисе, о том, что я — не просто землянка. О войне, о суде, о том, как они стали заложниками.

Мама плачет. Костя слушает, открыв рот. Алисия молчит, но я чувствую, как ее рука накрывает мою.

— А теперь? — спрашивает Костя. — Что теперь?

— Теперь мы будем жить, — отвечает Ксавьер, и в его голосе — сталь и нежность одновременно. — Все вместе.

Он встает. Я смотрю на него, не понимая. Он обходит стол, подходит ко мне. И вдруг — опускается на одно колено.

В комнате тишина. Даже свечи, кажется, перестают мерцать.

— Мария, — говорит он, и в его глазах — целая вселенная. — Я не умею говорить красиво. Не умею просить. Я привык приказывать. Но