Земная помощница для галактического прокурора - Лея Арис

Я делаю паузу. Перед глазами — лицо Кости. Он сейчас на Земле, здоровый, и счастливый.

— Я не знала, что моя кровь — кровь погибшей цивилизации. Что мои способности — не просто «выдающиеся показатели», а наследие расы, умевшей работать со светом и материей, записывать информацию в волны, проецировать сознание на любые расстояния. Я не знала, что на планете, куда меня забросила судьба, спрятана база моего народа. Что цветы, которые я сорвала, были не просто растениями, а живыми передатчиками, хранящими память о моих предках. Я не знала, что Светлячок, который приходил ко мне в самые страшные моменты, был не призраком, а хранителем, ждавшим меня тысячу лет.

На экране за мной появляются изображения, переданные Иллюмисом. Я вижу их впервые. Величественные города, парящие в облаках. Существа, похожие на Светлячка, но огромные, прекрасные, свободные. Море света. Сады, где цветы пели. Библиотеки, где знания хранились.

— Торвенцы не были воинами, — продолжаю я. — Они были учеными, философами, хранителями знаний. Они не хотели войны. Они хотели мира. Они верили, что знание может спасти вселенную. Что свет может победить тьму. Но у них было то, что хотели другие. Ресурсы. Технологии. Кристаллы, способные накапливать энергию звезд. И за это они заплатили. Всем.

Я смотрю прямо в камеры. В глаза миллионам существ, которые смотрят на меня.

— Даргсы пришли первыми. Они требовали. Они угрожали. Они обещали защиту в обмен на кристаллы. Торвенцы отказались. Они не торгуют тем, что принадлежит вселенной. И тогда даргсы привели гирбидов. Наемников, для которых война — бизнес. А потом они привели, флот Конрада Дар'Велла — и использовали его как щит, чтобы заблокировать пути к бегству. Гирбиды сделали свое дело. Даргсы получили то, что хотели. А вину повесили на того, кто не знал правды.

Я перевожу дыхание. Руки не дрожат. Голос не срывается. Я не знаю, откуда это во мне.

— Я была на Лазурите. Я видела базу торвенцев. Я говорила с Иллюмисом, хранителем знаний, который ждал, чтобы передать мне наследие моего народа. Я видела записи того, что произошло. Я видела, как горели наши города. Как кричали наши дети. Как наши старейшины закрывали собой храмы, чтобы спасти хотя бы крупицу знаний. И я видела Светлячка — последнего из тех, кто остался. Он ждал меня. Все эти годы. Он вел меня. Он защищал. Он помогал. Потому что я — последняя. Потому что во мне — надежда.

Я смотрю на даргсов.

— Я здесь не для того, чтобы просить о чем — то. Я здесь, чтобы рассказать правду. Чтобы мой народ не был забыт. Чтобы те, кто виновны, ответили за свои преступления. Чтобы имя Конрада Дар'Велла было очищено. И чтобы дети торвенцев, если они когда — нибудь родятся, знали, что их предки не были бессильны. Что правда победила.

Я сажусь. Зал молчит. А потом раздается голос.

Главный представитель даргсов поднимается с места. Его янтарные глаза холодные. Его голос — как скольжение по стеклу. Он высок, тощ, его пальцы унизаны перстнями. На нем роскошная мантия, расшитая золотом, — вызов этому месту, где роскошь запрещена. Но он позволяет себе. Потому что он всегда позволял себе все.

— Ваши чести, — говорит он, и его голос разносится по залу, сладкий и ядовитый одновременно. — Мы выслушали трогательную историю. Историю о погибшей цивилизации, о злых захватчиках, о невинно осужденном дяде. Но позвольте спросить: где доказательства? Где неоспоримые, материальные доказательства того, что это сделали мы? Где записи? Где свидетели? Где хоть что — то, кроме слов землянки, которая, как всем известно, является любовницей Верховного Прокурора?

В зале поднимается шум. Судья стучит молотком, требуя тишины.

— Более того, — продолжает представитель, и в его голосе появляется металл, — кто, по — вашему, командовал флотом, который блокировал пути к бегству? Конрад Дар'Велл. Дядя вашего же обвинителя. Может быть, ваша светлость, вы просто пытаетесь переложить вину своей семьи на нас? Может быть, это Дар'Веллы уничтожили торвенцев, а теперь ищут козлов отпущения, чтобы спасти свою репутацию? Может быть, эта женщина — не последняя из торвенцев, а просто очередная игрушка в ваших руках?

Я смотрю на Ксавьера. Его лицо непроницаемо, но я вижу, как напряглись его скулы, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край стола. Он молчит. Он ждет.

— Ваши чести, — голос даргса становится громче, он чувствует, что зал на его стороне, что сомнения посеяны, — мы требуем провести независимую экспертизу. Если эта женщина действительно последняя из торвенцев, пусть докажет это. Пусть пройдет генетический тест. Пусть предоставит живого свидетеля из своего народа. А если нет — пусть ответит за клевету. И пусть Верховный Прокурор ответит за попытку свести личные счеты под видом правосудия.

Зал гудит. Судья требует тишины. Я смотрю на Ксавьера, и он смотрит на меня. В его глазах — вопрос. Ты готова? И я киваю.

47. Снова на Лазурит

Я сижу в своем кресле после выступления, и руки все еще дрожат. Не от страха. От напряжения, которое наконец отпускает. Обвинения даргсов повисли в воздухе, как туча перед грозой. Судьи взяли паузу до завтра. Судьи удалились на совещание. Зал опустел. Остались только мы.

Ксавьер берет меня за руку.

— Ты была великолепна, — говорит он. В его голосе — гордость.

— Они правы, — отвечаю я. — У нас нет доказательств. Только мои слова. Только твои слова. Только голограмма, которая может быть подделкой. Только записи, которые могут быть фальшивкой.

— Мы найдем, — говорит он.

В этот момент на моем запястье вспыхивает браслет.

Текст появляется прямо в воздухе, пульсируя мягким, знакомым светом:

«Приди. Одна. Лазурит. Я жду. Время пришло.»

Я смотрю на Ксавьера. Он читает сообщение поверх моего плеча. Его лицо становится жестче.

— Нет, — говорит он.

— Ксавьер…

— Нет, Мария. Это может быть ловушкой. Даргсы уже пытались тебя убить. Гирбиды охотятся за тобой. Если ты полетишь одна…

— А если нет? — Я смотрю ему в глаза. — Если это не ловушка? Если там действительно есть то, что нам нужно? Доказательства, которые не смогут отрицать? Если моя прабабушка… если она…

Я замолкаю. Мысль, которая не давала мне покоя все эти дни, все эти ночи, наконец обретает форму. Я вижу ее как наяву. Капсула в глубине базы. Женщина, похожая на меня. Живая.

— Она может быть жива, Ксавьер. Что если она там, на Лазурите? В анабиозе? В стазисе? Ждет, когда я приду? Помнишь показатели планеты?

Ксавьер молчит. Я вижу, как он борется с