Развод: ты назвал меня базарной бабой?! - Ева Рейн

— Я жду твоего предложения, — сказала Людмила, когда разговор начал иссякать. Геннадий поставил кружку и посмотрел на неё без прежней резкости. — Ты написал, что хочешь обсудить деньги рынка. Я поэтому согласилась встретиться.

— Обсудим, Люда, — ответил он. Геннадий потянул к себе салфетку, вытер пальцы и снова сложил её ровно. — Я же пришёл. Давай хоть немного посидим нормально, без того, чтобы с порога требовать друг от друга отчёта. Мы с тобой столько лет за одним столом ели.

Людмила не стала напоминать, что не она прекратила эти ужины. Геннадий смотрел на фотографию в маленькой рамке возле окна, где Кира стояла между родителями на школьном празднике. Снимок Людмила привезла из дома вместе с личными вещами, ещё до того, как стали разбирать оставленные коробки. Он взял рамку, поднёс ближе, заметил, какой худой тогда была дочь, и спросил, помнит ли Людмила, как они опоздали к началу. Она ответила, что помнит: задержались на складе, потом бежали от парковки, а у неё сломался каблук.

— Ты в одной туфле по лестнице поднималась, — сказал Геннадий, улыбаясь уже шире. Людмила тоже вспомнила лестницу, прохладную ступень под босой ногой и собственный нелепый вид. — Я хотел тебя подхватить, а ты на меня шикнула, чтобы не позорил. Потом весь вечер сидела и делала вид, что так и надо.

Она помнила и другое: после праздника он действительно донёс её до машины, несмотря на протесты, а Кира шла рядом с букетом и хохотала. В тот вечер они заехали поесть, дочь рассказывала, кто перепутал слова на сцене, Геннадий держал Людмилину ладонь на столе. Это не было выдумано теперь ради удобного разговора. Такие дни существовали, и Людмила устала обращаться с памятью так, будто каждое хорошее воспоминание обязано немедленно оправдаться перед последними месяцами.

Геннадий вернул рамку на место и заговорил о первых поездках за товаром. Вспомнил дешёвую гостиницу, где батарея грела так сильно, что они спали с открытым окном, пакет с бутербродами, оставленный в автобусе, Людмилину привычку прятать деньги в разные карманы. Она поправляла подробности, иногда смеялась, иногда сама добавляла то, что он забыл. В этих рассказах не было нынешнего рынка с долгами и пустыми местами. Были двое молодых людей, которым всё время не хватало денег и сна, но которые вечером всё равно находили повод посидеть рядом на узкой кровати.

— Ты тогда нас вытащила, — сказал Геннадий неожиданно. Людмила замолчала, не успев закончить рассказ о потерянном пакете. — Помнишь, я хотел взять ту партию, а ты упёрлась, что не продадим. Я злился на тебя, а потом увидел у других, как она лежала. Ты в людях всегда лучше разбиралась, что им нужно.

Людмила посмотрела на него. Признание было небольшим, почти случайным, но именно такого ей не хватало в его бесконечных рассказах о том, как он всё создал и всем обеспечил семью. Она сказала, что дело было не только в одной партии. Геннадий согласился, кивнул, повторил, что они многое сделали вместе. Несколько секунд Людмила ждала продолжения: может быть, теперь он скажет, что не имел права унижать её перед торговцами, объявлять неспособной, заставлять оправдываться за исчезнувшие деньги. Но он только подвинул к ней коробку с тортом и предложил ещё кусочек.

— Я не за тортом скучала, — произнесла она и сразу почувствовала, что сказала больше, чем собиралась. Геннадий перестал держать крышку, внимательно посмотрел ей в лицо. — Мне хотелось, чтобы ты хотя бы помнил, как мы жили. Не только говорил, сколько ты мне дал.

Он протянул руку через стол и накрыл её пальцы. Людмила не убрала их сразу. Ладонь была тёплой, тяжёлой, знакомой настолько, что тело узнало прикосновение раньше, чем она успела решить, хочет ли его. Геннадий сказал, что помнит всё, что нельзя вычеркнуть почти тридцать лет. Людмила опустила взгляд на их руки и позволила себе несколько мгновений не отвечать. В груди болезненно поднялась надежда, от которой она так старательно береглась перед его приходом.

Потом он вздохнул и сказал, что дома последнее время тоже непросто. Вероника не умеет спокойно ждать, ей постоянно нужно понимать, что будет дальше, куда они поедут, когда займутся домом, почему он возвращается поздно. Людмила медленно высвободила руку. Геннадий не удерживал, только продолжил говорить, словно её прикосновение уже означало готовность слушать его семейные затруднения. Он пожаловался, что любой молчаливый вечер воспринимается как невнимание, а после работы иногда хочется просто сесть и чтобы никто ничего не требовал.

Людмила поймала себя на готовом вопросе, успевает ли он нормально ужинать. Слова уже почти сорвались с языка, такие привычные, что от них стало страшно. Она представила, как встаёт, достаёт из холодильника еду, ставит перед ним тарелку, пока он рассказывает, как трудно ему с другой женщиной. В этой роли не нужно было ничего учить заново. Достаточно было заметить его усталость раньше собственной обиды, и всё знакомое снова заняло бы свои места.

— Ты приехал жаловаться мне на Веронику? — спросила она. Геннадий нахмурился, явно не ожидая такого поворота после спокойного разговора. — Я не хочу обсуждать, удобно ли тебе с ней жить. Ты сам решил, где и с кем тебе будет лучше.

— Я не жалуюсь, — возразил он, отодвигая кружку. Людмила заметила, что он ещё не допил чай, и заставила себя не смотреть на чайник. — Просто с тобой я могу говорить как есть. Ты меня знаешь, тебе не надо объяснять каждую мелочь. Мы ведь не чужими стали только потому, что бумаги оформили.

Людмила сказала, что дело не в бумагах. Он знал, какие слова она вспомнит, и всё равно сделал вид, будто не понимает. Пришлось напомнить рынок, Зою, несогласованный приезд покупателя. Геннадий поморщился и попросил не пересказывать ему последние месяцы. Все были на нервах, каждый наговорил лишнего, если возвращаться к каждой фразе, они никогда не смогут нормально разговаривать. Людмила слушала и чувствовала, как только что возникшая близость начинает требовать от неё слишком многого: убрать из разговора именно то, ради чего она его впустила.

— Что ты предлагаешь по деньгам? — спросила она снова. Голос прозвучал ровнее, чем она ожидала, и Геннадий посмотрел на неё с досадой. — Не