Развод: ты назвал меня базарной бабой?! - Ева Рейн

Он долго отвечал издалека. Говорил, что в делах не всё просто, что свободных денег меньше, чем ей кажется, что требования Натальи мешают ему спокойно работать. Потом предложил пока остановить разбирательство, чтобы у них появилось время поговорить о себе без давления со всех сторон. Людмила уточнила, на какой срок и что он за это время вернёт. Геннадий сказал, что сейчас не готов называть цифры: сначала нужно перестать воевать. Она переспросила, правильно ли поняла, что конкретного предложения о возврате он не принёс.

— Люда, я принёс не расчёт на бумажке, — ответил он. Геннадий подался вперёд, положил локти на стол и говорил теперь тише, как говорил когда-то ночью, чтобы не разбудить Киру. — Я к тебе пришёл. Мне кажется, это тоже должно что-то значить. Давай сначала разберёмся, что между нами осталось, а с деньгами потом спокойно решим.

Людмила услышала в этой фразе то, чего ждала с самого начала, и на секунду перестала замечать всё остальное. Что между ними осталось — значит, он сам тоже думает об этом, помнит, сомневается. Она ненавидела собственную поспешную надежду, но та уже возникла, успела предложить продолжение вместо него. Геннадий вернётся, признает сделанное, перестанет говорить о ней чужим голосом. Не завтра всё станет хорошо, не одним разговором, но хотя бы появится настоящий поступок, который можно будет оценивать, а не угадывать.

— Ты хочешь вернуться? — спросила она. В кухне стало так тихо, что было слышно, как кто-то сверху отодвинул стул. Геннадий посмотрел на неё, помолчал и провёл ладонью по лицу. — Я не спрашиваю, обещаешь ли ты всё исправить за один вечер. Я спрашиваю, что именно ты сейчас предлагаешь.

Он сказал, что не нужно немедленно загонять разговор в крайности. У него есть обязательства перед Вероникой, она тоже не заслужила, чтобы её просто выставили после всего. Людмила медленно откинулась на спинку стула. Геннадий продолжил, не замечая или не желая замечать, что меняется её лицо: они взрослые люди, им не обязательно перед кем-то отчитываться, можно встречаться, разговаривать, постепенно понять, как жить дальше. Она спросила, собирается ли он сказать Веронике об этих встречах. Он ответил не сразу.

— Зачем сейчас делать больно всем? — произнёс он наконец. Геннадий опустил голос ещё ниже, будто отсутствие громких слов делало предложение бережным. — Это наше с тобой дело. Пусть останется между нами, по крайней мере пока. Я смогу приезжать, мы будем вместе, без чужих глаз и бесконечных выяснений.

Людмила посмотрела на коробку с тортом. Рядом лежал нож, на лезвии засохла полоска крема, её кусок остался почти нетронутым. Несколько минут назад она была благодарна, что муж помнит её вкус. Теперь он сидел за тем же столом и объяснял, как удобно им будет встречаться здесь тайком, пока дома его ждёт женщина, ради которой он разрушил их прежнюю жизнь. Людмила не испытывала ни ревности к Веронике, ни желания победить её. Ей было стыдно за ту короткую готовность услышать в его словах возвращение.

— Теперь мне предлагаешь быть любовницей, — сказала она. Геннадий резко выпрямился, но Людмила не дала ему перебить. — Приезжать ко мне, а потом возвращаться к Веронике. И пока я буду ждать тебя здесь, перестать требовать деньги рынка. Ты это называешь временем разобраться в отношениях?

— Не надо всё опошлять, — ответил он. В голос вернулась раздражённая твёрдость, которой не было, пока она слушала воспоминания. — Ты мне жена была почти тридцать лет. Какая любовница? У нас своя жизнь, своя дочь, этого никто не отменял.

Людмила спросила, где в этой жизни теперь находится она. Ждать звонка, не рассказывать о встречах, принимать его, когда появится время, и помогать беречь спокойствие женщины, которая складывала её вещи в пакеты? Геннадий сказал, что она специально выбирает самые неприятные слова. Он не предлагал унижаться, хотел сохранить близость, которую невозможно заменить. Людмила посмотрела на него и спросила, какой поступок с его стороны должен убедить её снова довериться. Не воспоминание о том, как он нёс её до машины, а то, что он готов сделать сейчас.

Он начал говорить о прежней любви. О том, что не мог бы прожить с ней столько лет без чувств, что она сама знает, сколько между ними было хорошего, что люди ошибаются. Людмила выслушала до конца и повторила вопрос. Готов ли он вернуть деньги, признать перед людьми, что ей их не передавал, прекратить распоряжаться рынком от её имени? Геннадий отвёл взгляд к окну. Затем спросил, почему всё в её понимании должно начинаться с его унижения.

— Ты не считал унижением, когда я стояла перед торговцами и оправдывалась, — ответила Людмила. Она больше не сжимала руки, только держала их на краю стола, чувствуя прохладную поверхность. — Ты сам сделал так, чтобы они мне не верили. Теперь хочешь прийти сюда как близкий человек и оставить всё это снаружи. А завтра мне снова работать с теми же людьми.

Геннадий встал, прошёл к окну и остановился возле подоконника. Людмила следила за ним, вдруг очень ясно ощущая тесноту собственной кухни. Он всегда занимал пространство легко, не думая, где стоят чужие вещи и удобно ли кому-нибудь пройти. В загородном доме это почти не замечалось. Здесь его плечо заслонило часть окна, рука легла рядом с горшком, и Людмила подумала, что ей не хочется снова приспосабливать комнату к его присутствию.

Он обернулся, сказал, что она стала жёсткой, и подошёл к её стулу. Положил руку на плечо, знакомо провёл большим пальцем возле воротника. Людмила почувствовала, как тело напряглось, и поднялась, освобождаясь от прикосновения. Геннадий убрал руку без сопротивления, но посмотрел обиженно, будто отказали в чём-то естественном. Она отошла к столу с другой стороны и сказала, что он должен уйти. Не повышала голоса, не стала открывать дверь заранее — просто дождалась, пока он услышит.

— Ты сейчас сгоряча всё рушишь, — сказал Геннадий. Он стоял перед ней без прежней уверенности, но досада в его лице была сильнее растерянности. — Мы впервые за столько времени нормально посидели. Я к тебе пришёл, вспомнили хорошее, а ты опять всё свела к претензиям.

— Я впустила тебя, потому что ты обещал разговор о возврате денег, — ответила Людмила. Она почувствовала, что глаза наполняются слезами, и не стала отворачиваться, чтобы скрыть это. —