Развод: ты назвал меня базарной бабой?! - Ева Рейн

Геннадий забрал телефон со стола. Экран вспыхнул, он быстро посмотрел на него и убрал в карман, не отвечая. Людмила не спросила, кто пишет. Он ещё постоял, словно ждал, что она смягчит сказанное, предложит хотя бы договорить без категоричности, но она молчала. Тогда он направился в прихожую и начал обуваться. Людмила осталась на пороге кухни, откуда было видно его склонённую голову и руку, ищущую ключи на тумбочке.

Перед уходом он спросил, неужели она готова отказаться от всего, что между ними было. Людмила ответила, что хорошее было и она его помнит, но это не означает согласия на сегодняшнее предложение. Геннадий тяжело вздохнул, сказал, что она всё ещё хочет наказать его, и взялся за ручку двери. Она не стала спорить в последний раз. Когда он вышел, закрыла замок и несколько секунд держала ладонь на двери, прислушиваясь к шагам на площадке.

Ей хотелось, чтобы он вернулся. Мысль была такой ясной и неприятной, что Людмила не смогла от неё отмахнуться. Не с тем же предложением, не с очередным объяснением, а с простыми словами, которых так и не произнёс: он понимает, что сделал, готов исправлять, не просит заранее простить. Она стояла у двери и ждала, пока лифт остановится на первом этаже. Потом поняла, что прислушивается уже не к звукам, а к собственному желанию, и медленно вернулась на кухню.

Торт остался открытым. На двух тарелках лежали куски разного размера, в его кружке темнел недопитый чай. Людмила села на своё место, увидела след его пальцев на салфетке и вдруг заплакала так сильно, что пришлось закрыть лицо руками. Она не думала о том, что нужно немедленно написать Наталье или рассказать Кире. Сейчас было больно от самого простого: он помнил гостиницу, каблук, торт, помнил её живую и молодую рядом с собой — и всё равно считал возможным предложить ей это.

Плакать долго было тяжело. Заболела голова, стянуло кожу возле глаз, пришлось встать и умыться прохладной водой. В ванной Людмила увидела на полочке упаковку новых бритвенных принадлежностей, купленную вскоре после переезда. Тогда она сказала себе, что это просто привычная покупка, попавшая в корзину вместе с шампунем. Упаковка так и лежала нераспечатанной. Людмила взяла её в руки, посмотрела, затем положила обратно: решать что-либо сейчас не было сил.

В комнате на нижней полке стояли домашние тапочки большого размера. Они были не Геннадиевы старые, те остались в доме; эту пару Людмила купила здесь вместе со своими, будто для гостей. Никто из её гостей не носил такой размер. Она давно замечала тапочки краем глаза и каждый раз находила причину не думать о них. Сегодня стало невозможно притворяться, что вещи существуют случайно и ничего не говорят о том, как она ждала другого исхода.

Людмила опустилась на диван, накрыла ноги пледом и некоторое время сидела, глядя на выключенный телевизор. Рабочая папка лежала на столике рядом, можно было открыть её, заняться записями и хоть ненадолго перестать возвращаться к разговору. Она не взяла папку. Телефон тоже оставила экраном вниз. Кира сегодня впервые устраивалась в новом городе, знакомилась с людьми, пыталась понять, где будет жить три месяца, и мать не хотела отдавать ей этот вечер вместе со своей болью.

Позже она всё-таки посмотрела сообщения. Дочь прислала фотографию ужина, который они с соседкой собрали из купленного по дороге, и написала, что завтра рано вставать. Людмила ответила, что рада её благополучному приезду, пожелала спокойной ночи и не добавила просьбы позвонить. Это не было притворством, будто у неё самой всё хорошо. Просто Кира не должна была прямо сейчас знать всё и немедленно делать что-нибудь с тем, чего сама не создавала.

На кухню Людмила вернулась, когда за окном начало темнеть. Убрала торт в холодильник, вымыла нож, оставила тарелки в раковине до утра. Выбрасывать еду в сердцах не хотелось, есть тоже не могла. Она налила воды в свою чашку, подошла к окну и долго смотрела на двор. Внизу мужчина учил маленькую девочку складывать самокат, женщина рядом держала пакет и ждала. Людмила отвела взгляд не потому, что не могла выносить чужого семейного счастья, а потому, что сегодня любое напоминание о прежнем отзывалось слишком остро.

Перед сном она вспомнила ту поездку за товаром, о которой говорил Геннадий. Не всю, только одно утро: он ещё спит, подложив руку под щёку, а она тихо собирает вещи, чтобы не разбудить раньше времени. Они действительно любили друг друга тогда, или, по крайней мере, она любила его и чувствовала себя любимой. Людмила позволила воспоминанию остаться таким, каким оно было. Не стала добавлять к нему будущую Веронику, пропавшие деньги, слова у рынка, но и не сделала из него довод в пользу новой встречи. Потом выключила свет и долго лежала, пока усталость наконец не взяла своё.

Утром она проснулась с тяжёлой головой. На несколько секунд ей показалось, что вчерашний разговор ещё можно исправить правильным ответом, который она не успела найти. Затем вспомнила прямой вопрос о возвращении и его предложение оставить всё между ними. Непонятного в этом не было. Людмила встала, открыла окно, выпила воды и написала Наталье, что договорённостей с Геннадием нет, предложений о конкретном возврате он не сделал, прекращать или приостанавливать начатую работу она не просит.

Наталья ответила ближе к началу рабочего дня. Уточнила только, было ли что-нибудь обещано по срокам и сумме. Людмила написала, что нет, и почувствовала облегчение от краткости этого обмена. Не нужно было пересказывать прикосновение к руке, торт, воспоминания, доказывать, почему она на несколько минут позволила себе надеяться. Для работы имел значение результат встречи. Всё остальное принадлежало ей, и разбираться с ним предстояло без чужого обязательного мнения.

После завтрака Людмила достала из шкафа большую белую кружку. Вымыла, высушила и переставила к посуде, которой пользовалась редко, больше не оставляя отдельного места на удобной полке. Затем убрала нераспечатанные бритвенные принадлежности и новые тапочки в пакет с вещами, которые можно отдать. Не складывала туда фотографии, не снимала со стены то, что напоминало о Кирином детстве. Ей не нужно было уничтожать следы прожитой жизни, чтобы перестать готовить нынешнюю квартиру к приезду Геннадия.