Там, где танцуют дикие сердца - Виктория Холлидей

— Ненавижу.

Блядь. Мой член орет на меня.

— Насколько сильно? — бросаю вызов, мой голос падает в низкий баритон.

Несколько секунд между нами есть только хриплое дыхание.

Ее голос срывается.

— Настолько, что я могу расплакаться.

Я делаю шаг к ней и провожу тыльной стороной руки по губам. Голос становится грубым, шероховатым.

— Хочешь плакать?

Она замирает, ее глаза едва заметно расширяются. Я не блефую.

Ее язык скользит по губам.

Она сглатывает.

Шепчет.

— Да.

Я делаю еще один шаг к ней. Я так близко, что могу протянуть руку и провести пальцами по ее киске. Ее дыхание сбивается, становится рваным.

Все это время мы разговаривали шифрами. Я знаю, чего она на самом деле хочет, и, Господи, я хочу того же, как приговоренный к смерти хочет искупления. Я хочу утонуть внутри нее, почувствовать, как ее тело полностью, блядь, поглотит меня. Мне плевать, что она не девственница. Более того, так даже лучше. Я хочу, чтобы она чувствовала все, без боли. Я хочу увидеть, как ее зеленые глаза закатываются, и услышать, как мое имя срывается шепотом с губ, из которых лилась такая ебаная ненависть.

— А если я заставлю тебя кричать мое имя? Во весь гребаный голос?

Ее тело дрожит, а пальцы сжимаются в ладонях.

Я делаю последний шаг к ней и мягко поднимаю ее вторую ногу, ставя ступню рядом с другой на капот машины. Ее кожа под моими пальцами такая мягкая, что это становится зависимостью.

— Как бы ты почувствовала себя тогда? Ты бы все еще ненавидела меня?

Ее дыхание прерывается, и я слышу, как она несколько раз сглатывает, прежде чем ответить:

— Я бы ненавидела тебя еще сильнее.

Я мягко упираюсь ладонями в ее колени и развожу их в стороны. Она сопротивляется, но я сильнее. Я продолжаю давить, пока ее бедра не распластываются, а ее голая, гладко выбритая киска не раскрывается передо мной, и я могу рассмотреть каждую ее набухшую складочку. Я смотрю прямо на двери в ебаный Рай. Я облизываю губы и сглатываю.

— Я заставлю тебя возненавидеть меня каждой клеткой твоей души.

Ее веки резко распахиваются, она втягивает в легкие панический вдох, а я опускаю лицо между ее ног. Зависнув над ее киской, я вдыхаю глубоко. Ебаная мать. Ее запах пробирается в каждую, блядь, пору. Я должен попробовать ее на вкус.

Я медленно, мучительно медленно подаюсь языком вперед. Возможно, это единственный раз, когда она позволит мне быть так близко. Я должен смаковать каждую секунду, врезать этот момент в память, запечатлеть его в своей плоти.

Кончик моего языка касается краешка ее киски. Она почти подпрыгивает на капоте, отталкивая меня назад. Мы застываем, глядя друг другу в глаза, а мой рот моментально наполняется слюной. Все. Я пропал. Окаменел. Она — самая сладкая вещь, что когда-либо касалась моих вкусовых рецепторов.

Ее руки обхватывают мой затылок, притягивая меня ближе.

И тогда, как бешеный пес, которому наконец-то кинули мясо, я зарываюсь лицом между ее бедер. Я скольжу языком между ее складочек и веду по всей длине, чувствуя, как бутон ее клитора мгновенно набухает. Обхватив его губами, я втягиваю его в рот, посасывая ее сладость. Она выдыхает с придушенным стоном, и это заводит меня так сильно, что у меня кружится голова. С предельной сосредоточенностью я чередую мягкое посасывание клитора с медленными, жадными движениями языка по ее складочкам, пробуя на вкус каждый ебаный миллиметр ее тела.

Когда пелена безумия слегка рассеивается, я устраиваюсь удобнее, опираясь локтями на капот. Мой язык и губы находят мучительно-соблазнительный ритм, и, Боже мой, она такая чертовски сладкая, что я готов умереть.

Контесса стонет, и мой член наливается еще сильнее, становится плотнее. Ее голова резко поворачивается в сторону, и она всхлипывает, выкрикивая мое настоящее имя.

Я обвожу языком ее клитор, а потом нежно облизываю его, словно это редкий деликатес. Прикрывая веки, позволяю запаху ее возбуждения вести мой рот к самому входу. Я смачиваю большой палец ее соками и начинаю массировать ее клитор, жадно глядя на ее киску.

Ее пальцы вплетаются в мои волосы, и слова «Я так тебя, блядь, ненавижу» срываются с ее губ, прозвучав как мурлыканье.

— Я тоже, блядь, тебя ненавижу, — срывается у меня низкий стон. Я прижимаю ладонь к ее животу и дразняще провожу языком вокруг ее входа, пробуя на вкус неизведанную территорию.

Отчаяние, которое поднимается в груди, обрушивается на меня с такой силой, что на мгновение я забываю обо всем, кроме одной мысли, зачем мы здесь. Она ненавидит меня, даже зная правду о Фалькони. Она издевается надо мной, как будто это игра. Это не ебаная игра. Это война, и начала ее она.

Она издает боевой крик, и я понимаю, что побеждаю. Ее бедра дрожат у меня на плечах, и я сильнее прижимаю ладонь к ее животу, не позволяя ее бедрам рвануться вверх к моему рту.

О нет, Контесса. Если ты ненавидишь меня, значит, ты мой враг. А с врагами я поступаю именно так. Я уничтожаю их.

Я дразню ее вход кончиком языка, ощущая каждый ее всхлип и стон в собственных штанах. Если это убивает ее, то меня это, блядь, добивает. Миллиметр за миллиметром я проталкиваю язык внутрь, позволяя ее сладости обволакивать мои вкусовые рецепторы. А потом я начинаю трахать ее медленно, с каждым движением сгибая кончик языка в том самом месте, которое, я знаю, ее добьет.

— О Боже… — всхлипывает она.

Ее пальцы разжимают мои волосы, и я поднимаю взгляд. После того как я утонул в ее темной, горячей глубине, солнечный свет почти слепит меня, но то, что я вижу, мгновенно бьет по всем инстинктам, заставляя с трудом не расстегнуть штаны и не вогнать себя в нее до самого чертова маточного зева. Она держит свою грудь и мягко сжимает ее, словно подкачивая. Они выглядят тяжелыми, налитыми, с болезненно затвердевшими сосками.

Дерьмо.

Я убираю язык, и ее голова резко дергается вверх. Я наклоняюсь над ее телом, игнорируя безумный взгляд ее глаз, и прижимаю ее руки над головой. Затем опускаю рот к ее правому соску, втягивая острый, твердый алмаз в губы. Она выдыхает томный вздох, за которым тут же следует безумный стон. Мне хватает всего секунды, чтобы потеряться в этом звуке ее беспомощности, но краем сознания я ощущаю, как ее бедра двигаются, как ее клитор трется о выпуклость моих штанов.