Жена двух драконов - Йона Янссон

быть ядовитым уколом, превратившись в фон, в монотонный гул, под который теперь текла жизнь. Отработанный материал. Списанный актив. Будущее виделось медленным унизительным угасанием в тени новой, молодой и, несомненно, плодовитой фаворитки.

Мысль о Лисистрате стала навязчивой идеей, единственной яркой точкой в сером мареве. Она напоминала зудящую рану: касаться больно, но не трогать невозможно. Образ — теплые руки, сочувствующий взгляд, алые крылья на фоне заката — преследовал Венетию. Он был ее единственным утешением и величайшим ужасом.

Каждый день она вела с собой изнурительную молчаливую войну.

Утром, едва проснувшись, твердила: «Я не пойду». Идти на плато — безумие, самоубийство. Что, если стража заметит? Если это ловушка? Или он просто играл с ней, а теперь забыл? Мысль о том, чтобы прийти на пустое, продуваемое ветрами место и стоять там в одиночестве, была невыносима. Нет, она примет судьбу с достоинством. Будет сидеть в покоях и тихо угасать.

К полудню решимость таяла. Венетия бродила по комнате, и каждый предмет кричал о ее ничтожестве. Шелковое платье, которое больше не надеть на пир; лютня, к которой она не прикасалась неделями. Глядя в окно на проплывающие внизу облака, она думала о другом мире. Там, на плато, на мгновение забрезжил другой путь, где она была просто женщиной, а Лисистрат — мужчиной, дарившим тепло.

Вечером, когда сгущались тени и одиночество становилось физически ощутимым, борьба прекращалась. Желание увидеть его, услышать голос стало невыносимым, как жажда. Она лгала себе, что идет не за ним, а просто подышать, побыть в тишине, уйти от давящих стен. Но правда была очевидна: она шла к нему.

Венетия искала не любви — эта роскошь ей больше не по карману. Она искала единственного человека в мире, который видел в ней личность. Того, кто смотрел без оценки и холодного расчета. Он был ее ядом и лекарством одновременно, и она, как отчаявшийся больной, тянулась к запретной дозе.

На третий день, когда сумерки окрасили небо в фиолетовые тона, она не выдержала. Накинув темный плащ, выскользнула из покоев и, не оглядываясь, пошла знакомой тропой. Она шла навстречу судьбе, не зная, принесет та спасение или гибель. Но оставаться во дворце, в этом склепе ожидания, было невозможно. Любая определенность лучше медленной смерти.

Плато встретило ее пустотой.

Сердце, колотившееся в предвкушении, упало и разбилось о холодные камни. Лисистрата не было. Ветер выл тоскливую песню, гоняя по камню льдинки; облака внизу клубились серым морем. Место было тем же, но теперь оно казалось мертвым, лишенным тайного напряжения.

Венетия почувствовала себя унизительно глупой. Чего она ждала? Что он будет дежурить здесь каждый вечер? Он дракон, князь, воин. У него свои дела и интриги. А она — лишь мимолетное развлечение, игрушка, которую попробовали и отбросили.

Медленно подойдя к краю, она опустилась на плоский валун, служивший им скамьей. Не села на край, как он, а поджала ноги и плотнее закуталась в плащ, защищаясь не столько от холода, сколько от одиночества.

Вот оно, будущее. Сидеть на краю мира и ждать чуда, которое никогда не произойдет.

Время потеряло счет. Мысли текли лениво, как замерзающая река. Она думала об отце, но его образ стерся. Думала о Випсании, не чувствуя ни ненависти, ни отвращения — лишь пустоту. Думала о четвертой жене: красивой, смуглой, смеющейся. Представляла, как та родит сына-дракона, и весь дворец будет праздновать, а забытая Венетия будет смотреть на это из окна.

Впервые за долгое время она позволила себе просто чувствовать. Не бороться, не надеяться. Просто сидеть и впитывать космическое одиночество. И в этом пришло странное, горькое умиротворение. Она достигла дна. Ниже падать некуда.

— Я знал, что ты придешь.

Голос раздался прямо за спиной. Тихий, глубокий, до боли знакомый. Он не напугал. В ее состоянии уже ничто не могло напугать. Венетия даже не вздрогнула, лишь медленно повернула голову.

Он стоял там, прислонившись к скале, скрестив руки на груди. Появился бесшумно, как тень. Сколько он там стоял? Наблюдал за ее тихим отчаянием?

Лисистрат подошел и сел рядом. Не слишком близко, чтобы не нарушать личное пространство, но достаточно, чтобы она почувствовала исходящее от него тепло.

Он не спрашивал, что случилось. Не задавал глупых вопросов. Он и так все знал — слухи во дворце драконов летали быстрее ветра. Он видел осунувшееся лицо, темные круги под глазами, пустоту во взгляде.

— Они несправедливы к тебе, — произнес он просто, глядя не на нее, а на облака внизу.

Фраза, лишенная всякой аффектации, пробила ледяную корку апатии. Слезы, казавшиеся иссякшими, вновь наполнили глаза.

— Это не несправедливость, — прошептала Венетия голосом, хриплым от молчания. — Это… порядок вещей. Я не смогла. Теперь придет та, что сможет.

Мужчина молчал, давая выговориться. Его присутствие — теплое, понимающее — было именно тем, что требовалось. Не жалость, не страстные утешения, а тихое знание: она не одна. Есть живое существо во вселенной, которое видит ее боль и не считает справедливым наказанием.

Лисистрат повернулся. В темных глазах плескалась такая нежность, что сердце болезненно сжалось. Он был здесь. Он пришел. Он ждал. И в этот момент Венетия поняла, что пропала — окончательно и бесповоротно.

Во взгляде незнакомца смешались ласка, гнев и глубокая затаенная боль, будто ее унижение было его собственным. Медленно, почти трепетно он протянул руку и стер со щеки одинокую слезу. Пальцы были теплыми и чуть шершавыми — простое человеческое прикосновение, подобное разряду тока.

— Порядок вещей? — переспросил он тихо, и в голосе завибрировали низкие ноты сдерживаемой ярости. — Нет, Венетия. Это не порядок. Это извращение. Закон ледяной темницы, где чувства считают слабостью, а жизнь — данностью.

Он взял ее холодные ладони в свои и крепко сжал, согревая.

— Муж смотрит на тебя и видит лишь увядающий цветок в хрустальном саду. Цветок, не давший плода, который скоро заменят новым, более ярким. А я… — он подался вперед, дыхание коснулось лица, — я смотрю и вижу живое, настоящее пламя, которое эти ледяные стены пытаются загасить. Пламя, способное согреть целое королевство, если позволить ему гореть.

Голос звучал как музыка — не громкая и торжественная, как трубный глас во дворце, а тихая, интимная, проникающая в душу. Каждое слово было подобрано, чтобы исцелять и соблазнять одновременно.

— Он дал тебе клетку. Роскошную, сверкающую, выкованную из золота и льда. И в этой клетке сердце медленно замерзает. Ты ведь чувствуешь это? Каждый день льда внутри становится больше. — Лисистрат