Магнит для ангелов - Тимофей Александрович Решетов

– Ну конечно, – горячо согласился Олег, – и я тебе все время об этом. В этом вся соль! Бессмертие – вот реальный ключ к жизни. Пока что мы связаны этим своим телом, привязаны к нему, вынуждены продолжать эту свою жизнь тут, теперь… Но я верю, я знаю, есть возможность выйти из этого замкнутого круга, изменить все… И сегодня нам кое-что удалось. Мы с тобой сегодня совершили настоящее чудо, понимаешь…

– Я имею в виду, – задумчиво продолжал Сева, как бы не слыша своего товарища, – ты хотел бы жить до революции? Или еще раньше? Как ты думаешь, наша эпоха – это действительно прогресс и эволюция по сравнению с прежними или же, может, наоборот?

– Ну что ты! – заверил его Олег. – Конечно, мы сделали большой шаг вперед! Нам теперь открыты горизонты, каких люди сто лет назад еще даже вообразить себе не могли. В этом смысле, я считаю, мы движемся в нужном направлении.

– А я почему-то подумал, что наша жизнь – она ведь уже не совсем наша. То есть вот я, Севастьян Спрыгин, – телезвезда, знаменитый телеведущий. Если с меня снять мой спецкостюм, то что от меня останется? Я не смогу попасть домой, я не смогу поесть, попить, переместиться куда-то… Наша жизнь – это жизнь наших спецкостюмов, за которыми закреплен определенный социальный статус. И мы не в силах выйти за эти рамки ни при каких условиях. Если я возьму и наряжу какого-нибудь робота в свой спецкостюм, то он станет мной, а я…

– Да какая разница, – возражал Олег, – это все бесполезная меланхолия. Мой спецкостюм, помимо всего прочего, дает мне определенные, очень полезные преимущества. Например, доступ в библиотеку. Если бы не он, меня никто не допустил бы к этим книгам…

– Так вот я и говорю, разве это справедливо? Получается, что доступ к знаниям зависит от конфигурации спецкостюма. Я понимаю, что иначе система безопасности не была бы столь эффективной, но, по сути, получается, что система безопасности – это скорее система тотального контроля, чем действительно забота о моей, например, жизни… И потом… Вот если я, предположим, хочу общаться с людьми из среды рабочих или служащих… Да я просто не смогу этого сделать!.. Где, как? Столько вопросов будет, столько запретов…

– А, понятно! – заулыбался Олег. – Да ты, братец, влюбился, похоже! То-то я думаю, куда это тебя унесло! Ты, похоже, из-за Маши переживаешь?

– Да какая разница, – смутился разоблаченный Сева. – Да хоть бы и так. Ну вот скажи, справедливо ли это: ведь я даже не могу пригласить ее к себе домой. Ее просто не пустят в наше здание…

– Ну почему, – нахмурился Олег, – всегда можно что-нибудь придумать. Ты можешь, например, попробовать устроить ее на работу в качестве уборщицы, и ей дадут пропуск…

– О чем ты, Олег! – взбесился Сева, – как можно! Какое унижение! Ну, подумаешь, что у нее другой спецкостюм, да неужели ты не видишь, что она стоит неизмеримо выше всей этой так называемой интеллигенции! Разве ты не понимаешь, не чувствуешь, что в ее глазах – жизнь, настоящая, красивая, а они все – эти носильщики спецкостюмов – биороботы, мертвые и бесполезные функционеры…

– Ну ладно, успокойся, не кипятись, – засуетился Олег. – Я понимаю, конечно, ты прав. Но так ты все равно ничего не добьешься. Наверняка можно что-то придумать, как-то все это устроить, главное – не нервничай… И потом, а ты уверен, что она… что ты ей тоже небезразличен?

– Да я, да ты… – завелся было Сева, но тут же осекся и загрустил. – Все равно. Не жизнь это. Так жить нельзя. Зачем оно нужно, твое бессмертие, если свободы все равно нет. Представляешь, что ты вот так живешь вечно в плену своего спецкостюма, но при этом ничего не можешь изменить, и тебе приходится мучиться, и это – вечная мука. Какой-то ад кромешный! Зачем это нужно? Не-ет. Свобода – превыше всего!

– М-да… – призадумался Олег. – Но я все равно считаю, что бессмертие – это больше, чем бесконечное существование тела. Ладно, не расстраивайся, что-нибудь придумаем. Обязательно должен быть какой-то выход.

На этом, пожав руки, они разошлись по домам.

Придя в свой жилблок, Сева принялся шататься из угла в угол. Он не находил себе места. Сделав положенные вечерние процедуры, он улегся в постель, но, несмотря на позднее время, спать ему совсем не хотелось.

Он все время думал о Маше, и эти мысли буквально разрывали его сердце на части. Ощущая всем телом странный магнетизм, исходивший из ее глаз, от всего ее существа, Сева погружался в сладостные грезы, в которых они вместе, вдвоем, оказывались в каких-то чудесных садах, полных свежести и благоухания, предаваясь нежнейшим ласкам, объятиям, поцелуям. Но всякий раз это счастье, это блаженство прерывалось осознанием принципиальной невозможности не только быть вместе, но даже видеть друг друга.

Тогда воспаленный разум Севы рисовал угрюмые нелепые картины, в которых он видел Машу заточенной в высокой башне, вокруг которой ползали какие-то уродливые существа с телами змей и лицами его прежних подружек, отвратительно кривляющихся и источающих противный, мерзкий смрад. Эти гидры стремились опутать его, а он, стараясь вырваться, изо всех сил отбивался от них огромным сверкающим мечом. Почему-то он ни на секунду не сомневался, что Маша ждет его, своего освободителя, и что стоит только ему прорваться к ней, достичь и обнять ее, как все злые чары рухнут, и они навсегда сольются в единое целое, и ничто уже не сможет нарушить их желаннейшего союза.

И тогда снова в его воображении они переносились в какую-то далекую, полную солнечного спокойствия и беззаботной неги небесную обитель, где под сенью дерев они предавались неукротимому пылу любовных страстей. Но неожиданно поднимался сильный ветер, небо снова покрывалось черными тучами, ползучие твари настигали их, и Сева брался за свой меч и бросался в бой…

После нескольких таких схваток, весь в жару, он вдруг резко очнулся и сел в своей кровати. Система пробуждения совершенно безапелляционно извещала его о необходимости начинать новый рабочий день.

Утренние процедуры затянулись. Как и в прошлый раз, Сева долго и обреченно стоял перед зеркалом, пытаясь проникнуть через отражение собственных глаз в ту сущность, которая скрывалась за ними и смотрела оттуда, изнутри, на этот странный продолговато-перпендикулярный мир. Чем больше он разглядывал себя, периодически ощупывая лицо и тело, тем больше ему казалось, что то, что он видит в отражении, не имеет к нему самому непосредственного отношения. В недоумении он медленно поднимал и опускал руки,