Фредерик - Алиса Бастиан

Он точно твой.

Доктор Ч. был поражён. Честно говоря, он чуть не задушил тебя в процессе, настолько его захлестнула страсть, умело подогреваемая тобой. Счастье, что ты не обратила на это внимания. Если бы он мог, он бы сожрал тебя, именно так, он и сам от себя такого не ожидал. Что-то вспыхнуло у него глубоко внутри, и теперь пожар будет распространяться, пока не выжжет его дотла или пока ты снова не накинешь на него противопожарное одеяло. Он ведь сопротивлялся, но к этому всё и шло, хоть он вовсе не думал о таком, когда начинал свою «терапию». Теперь, по идее, он должен страдать от неловкости и стыда, нарушив ту самую этику, о которой так любил поговорить — и с которой иногда мог обращаться весьма вольно. Хотя ты неоднократно подчёркивала, что не была его пациенткой. И это не он воспользовался тобой, ты сама, сама его постоянно провоцировала, в этом он был уверен. Однако любовницей его пациента и опасного преступника ты была точно. Теперь всё запуталось. Как он мог позволить этому случиться?

Как он мог не позволить?

Господи, какой ужас, подумал доктор Ч.

Я бы повторил.

34

Полтора часа.

Столько ты сидела в ванной, периодически добавляя горячей воды в остывающую. Ты знала — просиди хоть всю ночь, это не поможет. Но выходить не хотелось. Хотелось оставаться здесь, в маленьком замкнутом пространстве с запотевшим зеркалом, прячущем тебя от остального мира. Мира, в котором на кровати лежит скомканное золотое платье, пропахшее парфюмом доктора Ч., а на полу валяются ненужные больше босоножки на шпильках. Мира, в котором тебе надо собрать себя по частям только для того, чтобы вскоре рассыпаться на них снова.

Алкоголь, секс, усталость и опустошённость сделали своё дело. Когда ты проснулась, вода была совсем холодной. Расстроился бы доктор Ч., если бы ты утонула?

За себя ты ответить не могла.

Ты лежала в постели до четырёх утра, ни о чём не думая и просто пытаясь снова заснуть. Но тишина и темнота, без которых ты обычно не могла погрузиться в сон, почему-то только мешали. Ты впервые чувствовала своё одиночество — по-настоящему. Всё это время с тобой были мысли о твоей любви, твои планы, твоя уверенность в том, что для вас всё не может так закончиться, твои записки, твои визиты. Но сейчас они исчезли. Ты тоже исчезла. Теперь, после того, что произошло, уж точно. Тебя больше не было — а значит, не было и твоей любви. Осталась лишь обёртка, золотистая, блестящая, шуршащая, манящая потрогать. Скрывающая абсолютную пустоту, поглотившую даже невыносимое одиночество. Ты знала, что так будет. Ты была к этому готова.

Так ты думала.

Ближе к пяти утра ты напишешь доктору Ч., с которым вы обменялись номерами перед походом на презентацию, что отравилась тарталетками. У вас должна была состояться встреча, но прийти на неё сегодня окажется выше твоих сил. Когда он проснётся, ответит тебе, что ты вроде бы не ела тарталетки. Какой внимательный, подумаешь ты. И обвинишь во всём прокисшее вино. Доктор Ч. поймёт, что ты не хочешь его видеть, и расстроится, а ты поймёшь, что наконец-то можешь заснуть. Будет уже семь утра. Пройдёт двенадцать часов с того момента, как ты села в такси, везущее тебя в твою новую, лишённую какой-либо жизни жизнь.

Достаточный срок, чтобы к этому привыкнуть.

Но до того — особенно с трёх до четырёх утра — ты чувствовала, что всё пошло не так. Совсем не так. Не с доктором Ч. — с ним-то как раз всё было по плану. С тобой. Ты думала, в тебе что-то сломается, и заранее приняла это. Это стоило того.

Ты думала, что раз за разом будешь подтачивать себя, совсем понемногу, чтобы ущерб не стал для тебя фатальным, и с самого начала, с каждой встречей, именно это и делала. Медленно переставляла детали, так, чтобы конструкция не рухнула. Как в «дженге», «падающей башне». Ты думала, что сможешь вытаскивать брусок за бруском и перекраивать себя, в целом оставаясь той же.

Но последний брусок оказался слишком тяжёлым. Нет, ничего в тебе не сломалось. Нет, башня не рухнула. Лишь осела от внезапного открытия. Любовь твоей жизни по-прежнему в зоне досягаемости. Другой мужчина, которого ты хотела заполучить, кажется, теперь стал твоим. Но ты — ты совсем одна. Ты была одна всегда, просто забыла об этом за два года с твоей любовью. Теперь ты об этом вспомнила. Тот, кто тебе нужен, не может даже коснуться тебя. И неизвестно, сможет ли когда-нибудь. Он не мог тебе помочь. Не в ближайшее время.

Никто не мог.

Было так пусто. Так тихо. Темно. И холодно. Может быть, сегодня отключили отопление. Ты закуталась в одеяло, подтянула под себя ноги. Тебе не хотелось вставать проверять. Тебе хотелось лишь растопить эту толстую корку льда, внезапным одиночеством сковавшую твою душу. Как угодно. Разозлиться на самодовольную отбеленную улыбку. Высказать саркастическое замечание. Усмехнуться в ответ на спорную шутку.

Кого-то, кому ты небезразлична.

«Ведьмин час» миновал, и твоя внезапная депрессия потихоньку растворялась в звуках просыпающегося города. Что-то из твоих тяжёлых мыслей останется с тобой, но остальное — ерунда, приступ жалости к себе, не более того. Тебе стало легче. Если ты собираешься каждый раз так переживать, не стоило вообще в это ввязываться.

В это — в игру под названием «соблазни доктора Ч.».

В это — в игру под названием «я не могу позвонить в полицию».

В игру под названием «я смогу со всем разобраться».

35

После вчерашнего вечера и особенно проведённой в совершенно разобранном состоянии ночи ты почти пришла в себя. Очередная встреча с доктором Ч. была перенесена на завтра, и ты долго фантазировала, как она могла бы происходить. Сценарии были разные, но ты сомневалась, что доктор Ч. тебя удивит. Не в этот раз.

Он мог бы прекратить ваши «беседы». Или прислать сообщения о своём непозволительном поведении с извинениями.

Он этого не сделал.

Вряд ли доктор Ч. жалел о том, что произошло.

Золотое платье висело в шкафу, дожидаясь решения своей судьбы. Надеть его ещё раз с доктором Ч. ты не могла — оно послужило своей единственной цели и навсегда должно остаться в его памяти именно таким. Надеть его ещё куда-нибудь в другое место тебе было бы противно, да и не ходишь