Хозяйка скандального салона "Огонек" 3 - Марика Полански

Минди бросила озадаченный взгляд на часы и вопросительно приподняла бровь. До обеда оставалось ещё полтора часа, но, хвала богам, она не стала спорить. Лишь кивнула и тотчас ретировалась.

— Этой женщине не хватает воспитания, — задребезжала вдова Джезвол. — Врываться, когда идёт сеанс… Как вы терпите такую прислугу?

— Поверьте, госпожа Джезвол, Минди лучшая в своём деле, — сухо отозвалась я. — И не на одну из вышколенных горничных, которые предлагают «Аккуратные ручки Морстон», я её никогда бы не променяла. Впрочем, мы говорили о вашем желании стать моложе на двадцать лет.

— Вы знаете, я передумала. Я хочу стать моложе на тридцать лет, — подхватила старуха. — Хоть Генриху нравятся зрелые женщины, но я бы предпочла добавить ещё сил и здоровья. Мало ли, вдруг ему не понравится моё преображение? Зато у меня появятся возможность надкусывать и другие яблоки. Если вы, конечно, понимаете, о чём я.

Выпрямившись в кресле, я с искренним уважением посмотрела на вдову, которая поначалу произвела впечатление старой девы, вечно недовольной выходками молодых.

— Однако, госпожа Джезвол, — медленно протянула я, невольно усмехнувшись. — Вы удивляете меня. Приятно удивляете меня.

— А, пустое, леди Миррен, — отмахнула она, и щёки, изборождённые глубокими морщинами, окрасились слабым румянцем. — Знаете, я всю жизнь только и делала, что старалась быть приличной, чтобы не вызвать осуждения и сплетней. И вот сейчас, когда мне уже шестьдесят, я оборачиваюсь на свою жизнь и понимаю: а я и не жила-то. А ведь молодость тем и притягательна, что позволяет делать всякие милые глупости, которые уже не позволишь себе в преклонном возрасте. А я хочу влюбляться и кружить головы на балах и званых вечерах!

— Ага. То есть вы уже наметили, что будете делать, когда вновь помолодеете?

— Ну разумеется! К тому же — она кокетливо потупила взгляд и заговорщицки прошептала: — Мой дорогой Эбенер, да примут его душу боги, оставил мне вполне приличное наследство. Других родственников у него не было, и у меня тоже не осталось. Так что оспорить право на моё имущество некому. И да, я знаю, как потрачу эти деньги, — и, стиснув руки под подбородком, вдова Джезвол мечтательно закатила глаза.

«Какая интересная бабуля», — с усмешкой отметила я про себя. — «Как только речь зашла про вторую молодость, то и господин Генрих стал ей не нужен». А, между тем, именно из-за этого мужчины, который был вдвое моложе и заставил сердце вдовы трепетать от страстных грёз, госпожа Джезвол и пришла ко мне.

Поднявшись с кресла, я подошла к бюро и залезла внутрь него.

— Миледи, мне щекотно, — едва слышно хихикнуло оно, но тотчас замолчало, стоило вдове испуганно подскочить с кресла.

— У вас говорит мебель?!

Я едва сдержалась, чтобы не хлопнуть ладонью по лбу.

— Нет, — стараясь не выдать неловкости, я сердито посмотрела на бюро. — Я бубнила себе под нос заклинание молодости.

Достав необходимый амулет, я с силой захлопнула дверцу. Бюро тихо охнуло, но промолчало. Нет, меня точно когда-нибудь отправят на эшафот из-за этой мебели.

Тяжело переступая, я подошла к Джезвол и протянула ей серебряный треугольник с золотистым лунным камнем внутри.

— Носите его каждый день. В новолунье положите на подоконник. А как наступит полнолунье, снова наденьте. Ваша молодость вернётся к вам через три дня.

— А вдруг я умру за эти три дня? — недоверчиво спросила вдова. — Или со мной что-то дурное случится.

— Госпожа Джезвол, дурное может случиться с каждым из нас. И это никак не зависит от возраста.

Вдова нахмурилась, словно её одолели сомнения, но всё же протянула руку, и амулет лёг на морщинистую ладонь.

— Благодарю вас, леди Миррен, — она робко улыбнулась, спрятав его в карман юбки. — Вы только что подарили мне надежду, что жизнь можно прожить как-то иначе.

— Главное, будьте счастливы. А как прожить свою жизнь, вы выберете сами.

После ухода вдовы я повернулась к бюро, чтобы устроить ему взбучку, но тут же услышала недовольное бормотание за дверью:

— Чёрт бы побрал эту девицу! Нет, это ж надо было так высоко взобраться!

В кабинет, хрипя, как загнанный конь, ввалился Вилли Гром. Лицо побагровело в цвет его атласной рубахе. Грудь под чёрным с серебряной нитью жилетом тяжело вздымалась и опускалась, будто гном пробежал марафон со скоростью спринтера. А вот светлые плюдерхозы он сменил на жёлтые, оттенка «вырви-глаз». Но внешне он так и не изменился — такой же коренастый, бородатый и недовольный тем, что застрял в одном из миров.

Увидев меня, он расплылся в широкой улыбке, обнажив ряд крепких, слегка желтоватых зубов.

— Ну вот и свиделись, леди ван Дорт! — прогремел он басом, несоразмерным его небольшому росту. — Или как там вас теперь величают? Леди Эвелин? Ведьма-соблазнительница? Любовница дракона?

Я поморщилась. А я уже и забыла, каким язвительным собеседником являлся горе-перевозчик душ.

— Просто Эвелин, — буркнула я. — Садитесь, господин Гром.

Вилли плюхнулся в кресло, — точнее, запрыгнул в него, потому что иначе не дотянулся бы, — и устроился поудобнее, болтая ногами в воздухе.

— Хорошо устроилась, — одобрительно заметил он, оглядывая кабинет. — Особнячок, слуги, клиенты валом валят. Молодец. Не зря тебя в этот мир перебросил.

— Перебросили против моей воли, — напомнила я холодно. — Или вы уже забыли?

— Детали, детали, — отмахнулся Вилли. — Главное — результат. А результат, вижу, хороший.

В этот момент Брюзга внёс поднос с чаем, печеньем, булочками и даже кусочком пирога с яблоками. Расставив всё на столе, он недоверчиво покосился на гнома, фыркнул и удалился, бормоча что-то про «непрошенных гостей» и «наглую нечисть».

Проводив его взглядом, Вилли буркнул под нос: «От нечисти слышу», — и набросился на еду с энтузиазмом голодного волка.

— Отличный пирог, — прогудел он с набитым ртом. — Передай домовому, — он великолепный повар. Кстати, эта барышня, которая твоя горничная… Увидев меня, едва в обморок упала. Как будто за ней Чёрный Жнец пришёл! А вот рыжего наглеца я так и не встретил.

— Если вспомнить, как закончилась последняя встреча с вами, то неудивительно. На её месте я бы подняла ор выше гор.

Гром расхохотался так, что аж поперхнулся крошками пирога.

— Но, сдаётся мне, что ты всё равно рада