Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала - Диана Фурсова

— Сама решу.

Она отмерила несколько капель в ложку воды, дала мальчику ровно столько, сколько можно было проглотить без захлёба. Потом велела Мире поднести таз ближе, накрыла ребёнка и мать лёгким полотном, чтобы пар шёл к лицу.

Мальчик захрипел сильнее.

Мать вскрикнула.

— Молчать, — отрезала Алина. — Сейчас либо дышим, либо мешаем.

Женщина зажала рот ладонью.

Освин стоял рядом. Слишком близко. Бесполезный. Потный. С серым лицом.

— Держи полотенце выше, — бросила Алина ему.

Он подчинился.

Очень хорошо.

Пусть тоже поработает руками, а не языком.

Минуты растянулись. Коридор жил только этим хриплым, страшным вдохом. Потом ещё одним. И ещё.

Спазм начал отпускать.

Не сразу. Не красиво. Но достаточно, чтобы воздух снова пошёл в грудь.

Синеватый оттенок на губах стал слабее.

Мать разрыдалась по-настоящему — уже без паники, с тем облегчающим, ломким плачем, который начинается, когда смерть отступает на один шаг.

Алина осторожно сняла полотенце.

Мальчик всё ещё дышал тяжело, но уже дышал.

И вот теперь в коридоре тишина была не от страха.

От потрясения.

Старая женщина из предместья перекрестилась.

Лорн, замерший у дальней стены с перевязанной ногой, выдохнул сквозь зубы так, будто это его самого только что вытащили за шиворот из могилы.

Тарр перевёл взгляд с мальчика на Алину.

Потом — на Освина.

И в его лице было очень мало сочувствия к последнему.

— Жив будет, — сказала Алина, уже чувствуя, как собственный пульс бьёт в виски. — Но мать с ним сегодня останется в тёплом помещении. Без печной копоти. Без криков. Без холодной воды. Освин, распишешь настой на ночь и утром. И если хоть одна доза будет не такой, как я сказала, я лично прослежу, чтобы ты больше никого не лечил.

Освин поднял на неё глаза.

И вот теперь ненависть в них была чистой.

Без страха. Без притворства. Без колебаний.

Враг объявился окончательно.

— Конечно, миледи, — произнёс он тихо. Слишком тихо. — Как скажете.

Вот именно этот тон и был опасен.

Не крик. Не спор. Подчинение, в котором уже слышится замысел.

Алина медленно встала с колен.

Ноги на секунду налились тяжестью, но она удержала лицо.

Не сейчас.

Только не при них.

Мать мальчика внезапно рухнула перед ней на колени, прижимая ладони к груди.

— Миледи… святая… вы ему воздух вернули…

— Встань, — резко сказала Алина. — И не смей называть меня святой. Я злая, уставшая и не люблю, когда передо мной ползают.

По коридору прошёл нервный, облегчённый смешок.

Женщина поднялась, всё ещё всхлипывая.

И вот тогда Алина повернулась к Освину.

— Теперь, — сказала она спокойно, — продолжим наш разговор о шарлатанстве?

Он сжал челюсть.

— Я не отказываюсь от своих слов.

— Прекрасно. Тогда произнеси их ещё раз. Громко. При всех. После того как только что подал мне то, чем я вытащила ребёнка из спазма.

По коридору стало совсем тихо.

Освин понял ловушку.

Сказать сейчас — значит выставить идиотом себя.

Промолчать — значит уступить поле.

Хорошо.

Выбирай.

Он выпрямился.

Попытался вернуть себе прежнюю важность.

— Один удачный случай не делает человека лекарем.

— А многолетняя халатность — делает?

— Вы вмешиваетесь туда, чего не понимаете. У каждой болезни есть порядок. Срок. Последовательность. Не всё лечится немедленным резом, паром и криком.

— Верно. — Алина шагнула ближе. — Поэтому завтра с утра ты принесёшь мне все записи по смертям в лазарете за последний год. Все случаи женских кровотечений, горячек у детей, “припадков” у служанок и солдатских заражений. И мы вместе посмотрим, сколько людей твой великий порядок похоронил без лишнего шума.

Он побелел.

Попала.

Конечно, попала.

Записи — его слабое место. Любой, кто долго прикрывает беспорядок, ненавидит бумагу, когда её начинают читать вслух.

— У вас нет права требовать мои книги, — процедил он.

— У меня есть ключи от лекарской, подпись генерала и очень дурной характер. Этого достаточно?

Тарр у стены медленно сложил руки на груди.

— Достаточно, — сказал он негромко.

И в коридоре это прозвучало почти как печать.

Освин резко обернулся к нему.

— Капитан, вы позволите…

— Я позволю миледи то, что уже позволил милорд, — отрезал Тарр. — А вам советую выбирать слова и книги одинаково осторожно.

Вот и всё.

Не победа окончательная. Но перелом.

Освин увидел это тоже.

Увидел, как стоят женщины. Как молчат солдаты. Как мальчишка из лазарета смотрит не на него, а на Алину. Как старуха у двери уже всем видом показывает: ещё слово против миледи — и тебе самому понадобится врач.

И именно потому улыбнулся.

Очень нехорошо.

Тонко.

Почти ласково.

— Разумеется, — сказал он. — Я всё принесу. И все увидят, кто здесь настоящий лекарь, а кто просто увлёкся чужой властью.

Он произнёс это мягко.

Слишком мягко.

Как человек, который уже не будет спорить в лоб. Потому что решил зайти сбоку.

Плохо.

Очень.

Алина смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.

Потом только выдохнула.

Коридор ожил почти сразу. Женщины зашептались. Мать мальчика прижимала его к груди, не веря собственному счастью. Тарр отдал пару коротких приказов страже. Мира подхватила таз. Старуха у двери плюнула вслед Освину так прицельно, что это могло считаться особым даром.

— Это он зря, — сообщила она буднично. — Такие крысы по углам кусают.

Алина посмотрела на неё.

— Спасибо, я заметила.

— Ничего, — старуха хмыкнула. — Зато у вас теперь очередь не только лечиться будет. Ещё и защищать.

Вот это было важно.

И именно это ей не понравилось.

Потому что старуха сказала правду.

Она уже не одна.

А значит, следующая атака будет не только по ней.

По тем, кто к ней пришёл.

— Все в кабинет, — сказала Алина. — Мальчика уложить у окна. Мирa, тёплую ткань. Капитан, мне нужен человек при лекарской. Не для силы. Для глаз. С этого часа Освин ничего не трогает там без свидетеля.

— Будет, — кивнул Тарр.

— И пошлите за Ивоной. Мне нужны хозяйственные книги по лазарету, кухне и северной канцелярии. Сегодня.

— После такого дня? — спросил он.

Она перевела на него взгляд.

— После такого дня особенно.

Тарр ничего не ответил.

Только кивнул.

Он уже тоже понял: Освин не просто обозлился. Он пошёл войной. Тихой, липкой, подлой. Такой, какой ведут не мечом, а слухами, бумагами, подменёнными настоями и очень своевременными ошибками.

К вечеру кабинет снова наполнился.

Но теперь в нём жило новое.

Не только доверие.

Ожидание удара.

И под этим ожиданием Алина работала ещё жёстче, ещё собраннее. Проверяла каждый пузырёк. Каждую повязку. Каждую запись. Лично мыла руки всем, кто лез к детям без воды. Освин больше не появлялся, но его тень будто осталась