Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала - Диана Фурсова

И по тому, как Грета в этот момент замерла с пучком травы в руке, Алина поняла: для окружающих всё это выглядит уже не просто странно. Почти немыслимо. Генерал-дракон сидит на табурете в бывшей кладовке и позволяет жене командовать собой как нерадивым пациентом.

Очень хорошо.

Пусть крепость привыкает.

Она подошла к нему.

Слишком близко.

Опять.

И снова тело, проклятое чужое тело, слишком явно отметило запах чистой кожи, дыма, холодного воздуха и мужчины, который по всем правилам должен был раздражать её куда сильнее, чем притягивать.

— Развязывайте, — сказала Алина.

— Вы забываетесь в приказах.

— А вы — в выздоровлении.

Он не спорил.

Только смотрел снизу вверх, пока она осторожно разматывала бинт. Кожа под повязкой была всё ещё горячей, но уже не так нехорошо. Края рубца спали. Дренаж сработал. Выделения меньше. Не прекрасно. Но жить будет.

— Лучше, — сказала она.

— Какое счастье. Значит, я ещё успею помучить вас своим присутствием.

— Не переоценивайте себя. Меня сейчас больше мучает этот корень. — Она кивнула на стол. — Никто толком не знает, для сна его жгут или для кашля. В вашем доме удивительно творческий подход к травам.

Рейнар повернул голову к столу.

— Вы решили изучить всё сразу?

— Да. Потому что враг слишком любит пользоваться тем, что другие считают “женским”, “бытовым” или “лечебным”. А я больше не собираюсь глотать ничего, не зная, что это делает.

Он молчал.

Потом очень тихо спросил:

— Вы правда не помните прежнюю себя?

Вопрос был задан ровно.

Почти спокойно.

Но Алине хватило одного этого “прежнюю”, чтобы понять: для него это важнее, чем кажется.

Она завязала последний узел медленнее, чем нужно.

— А вы бы хотели? — спросила в ответ.

— Я хотел бы знать, кто именно смотрит на меня сейчас.

Вот.

Опять.

Не муж, пытающийся вернуть жену.

Мужчина, которому нужна правда, даже если она ему не понравится.

Очень неудобный человек.

Очень опасно, что ей это нравилось.

— Скажем так, — тихо произнесла Алина. — Та женщина, которую вы знали, слишком долго жила в страхе. Эта — устала бояться.

Он смотрел на неё долго.

Слишком долго.

Мира и Грета уже делали вид, что обеих страшно волнует сортировка льна по размерам.

Правильно.

Потому что воздух между ними снова стал другим.

Тяжелее.

Тише.

Личнее, чем следовало бы.

— Это объясняет многое, — сказал Рейнар наконец.

— Например?

— Почему я всё чаще не узнаю собственную жену.

Слова прозвучали жёстче, чем могли бы.

И всё же в них было не обвинение.

Почти растерянность.

Тёмная, опасная, спрятанная очень глубоко.

Алина резко выпрямилась, спасаясь работой. Отошла к столу. Взяла короб с ледяницей.

— Тогда привыкайте.

— Вы так уверены, что останетесь?

Она подняла на него глаза.

— А вы так уверены, что меня отсюда вынесут?

В кабинете стало очень тихо.

Рейнар медленно поднялся с табурета. Боль в плече мелькнула в его лице лишь тенью, но Алина всё равно заметила.

Он подошёл ближе.

Слишком.

На этот раз даже Мира и Грета отступили к стене почти одновременно, как будто их сдвинул единый прилив здравого смысла.

— Я уверен, — тихо сказал он, — что тот, кто попробует, сначала будет иметь дело со мной.

И вот это ударило сильнее, чем следовало.

Потому что сказано было без красивости. Без флирта. Без сомнения.

Как факт.

Как обещание.

Почти как угроза всему остальному миру.

Алина ненавидела, как легко её тело откликалось на такие вещи.

— Очень великодушно, милорд, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал суше, чем внутри. — Но у меня и самой неплохо получается отбиваться.

— Я заметил.

— Тогда не нависайте. Я думаю хуже.

— Лжёте. Вы думаете ещё хуже, когда вас не задевают.

Уголок её рта дёрнулся.

Проклятье.

Он уже слишком хорошо научился отвечать в её ритме.

— Уходите, — сказала она. — У меня тут дисциплина, иглы и зелья. Вы не вписываетесь в методичку.

— Я всё чаще это слышу.

— И всё реже огорчаетесь.

Он ещё секунду смотрел ей в лицо.

Потом всё-таки отступил.

Слишком медленно.

Как человек, который привык брать пространство силой и только теперь учится иногда оставлять его добровольно.

У двери он остановился.

— К вечеру пришлют ступку, мешочки и новый шкаф под травы. Я уже распорядился.

Алина моргнула.

— Вы подслушивали?

— Нет. Просто знаю, как выглядит ваш взгляд, когда вы мысленно перестраиваете полк, лазарет и, вероятно, весь мир заодно.

— Вы мне льстите.

— Боюсь, нет.

Он ушёл.

А Мира, простояв ещё две честные секунды у стены, медленно перевела дыхание.

— Миледи…

— Даже не начинай.

— Я ничего.

— Вот и молчи.

Грета тихо кашлянула в кулак, скрывая что-то подозрительно похожее на улыбку.

Алина посмотрела на них обеих, потом — на стол, на инструменты, на травы, на вычищенную комнату, которая уже почти перестала быть бывшей кладовкой и становилась чем-то куда большим.

Её местом.

Её маленькой лечебницей.

Её порядком.

— Хорошо, — сказала она, хлопнув ладонью по столу. — Возвращаемся к работе. Мира, сейчас учишься делать ровную перевязку без заломов. Грета — сортируешь травы по запаху и пометкам. И запомните обе: если кто-то в этом доме считает, что мы тут играем в женщин с тряпками, очень скоро он поймёт, что именно эти женщины будут решать, кто переживёт зиму.

Мира выпрямилась так, будто ей вручили воинское знамя.

Грета коротко кивнула.

А за дверью уже снова начали собираться люди.

Глава 15. Бал, на котором её должны унизить

Приглашение на приём пришло не в конверте.

В виде распоряжения.

Хозяйская девка, присланная от северной канцелярии, принесла сложенный вчетверо лист и присела так низко, будто уже заранее просила прощения за то, что в нём написано. Бумага пахла лавандой, чужими духами и тем самым холодным хозяйственным порядком, за которым почти всегда стояла не просьба, а принуждение.

Алина развернула лист.

“В связи с приездом почтенных гостей северного круга и родственников дома Вэрн леди Вэрн надлежит присутствовать на вечернем приёме в большом зале. Платье парадное. Украшения по статусу. Отсутствие будет сочтено оскорблением дома.”

Внизу — не подпись, а знакомый резкий почерк Хельмы Равенскар.

Надлежит.

Парадное.

По статусу.

Алина медленно сложила лист обратно.

Очень хорошо.

Значит, её хотят не просто вывести к людям. Её хотят поставить на свет. На чужую площадку. Перед теми, кто знал прежнюю Аделаиду или, по крайней мере, с удовольствием поверит, что жена генерала — жалкая, нервная, нелепая кукла в чужих драгоценностях.

Бал, подумала она.

Не праздник.

Казнь с музыкой.

— Миледи? — осторожно спросила Мира, заметив выражение её лица.

— Сегодня вечером, — спокойно ответила Алина, — кто-то очень надеется, что я