Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала - Диана Фурсова

К сумеркам, когда последний ребёнок уснул у матери на руках, а старуха уже второй раз прогнала от двери непрошеного писаря из интендантского двора, в кабинет вошла Ивона.

Лицо у неё было странное.

Слишком спокойное.

А это всегда дурной знак.

В руках — две книги и сложенный лист.

— Миледи, — сказала она тихо. — Вы просили записи по лазарету и хозяйству.

— Просила.

— Я принесла. Но ещё нашла кое-что в расходной книге Освина.

Алина почувствовала, как внутри всё стягивается.

— Что именно?

Ивона положила лист на стол.

Список имён.

Не пациентов.

Женщин.

Служанки, прачки, жёны солдат, одна кухонная девчонка, две вдовы из предместья.

Рядом с каждым именем — короткая пометка рукой Освина:

“нервная”, “склонна к обморокам”, “неуравновешенная”, “жалуется без причины”, “истерична”.

А внизу, под списком, уже знакомая формулировка:

“Наблюдать. При необходимости назначить успокоительный сбор.”

Алина медленно подняла голову.

И в этот момент поняла две вещи сразу.

Первая: он не просто лечил плохо.

Он годами клеймил неудобных женщин одним и тем же словом, делая их безопасными для любого, кто захочет их сломать.

И вторая — хуже.

Самое последнее имя в списке было добавлено совсем недавно.

Свежими чернилами.

Аделаида Вэрн.

Глава 14. Зелья, иглы и дисциплина

Свежие чернила на её имени выглядели хуже крови.

Не потому, что удивили. Потому, что подтвердили слишком многое разом.

Аделаида Вэрн.

Под одной строкой с прачками, служанками, солдатскими жёнами и вдовами. Под теми же аккуратными, сухими, почти хозяйственными словами: “нервная”, “неуравновешенная”, “истерична”, “наблюдать”. Как будто женщина — не человек, а неудобный симптом, который нужно притушить настоем, завалить в постель, обезвредить на бумаге раньше, чем она успеет открыть рот.

Алина стояла над листом и чувствовала, как внутри поднимается не ярость даже.

Холод.

Тот самый, полезный, на котором хорошо режут, шьют и ломают чужие игры.

— Когда он это написал? — спросила она.

Ивона не сразу ответила. Наклонилась, вгляделась в нижнюю строку, будто хотела вычитать из засохших чернил не только время, но и степень чужой подлости.

— Не раньше вчерашнего вечера, миледи. Может, сегодня утром. Чернила ещё не выцвели. И рука у него здесь торопилась.

Алина кивнула.

Конечно, торопилась.

Потому что Освин уже понял: новая Аделаида опаснее старой. Старую можно было списать на нервы. Новую — только на “опасное вмешательство”, “женскую самоуверенность”, “шарлатанство” и те же нервы, если действовать быстро и грязно.

Старуха у двери, та самая из предместья, заглянула в кабинет и, щурясь, спросила:

— Миледи, мне ещё сидеть или уже можно пойти кости погреть?

— Сидеть, — отозвалась Алина, не поднимая глаз. — Но если замёрзнешь, велишь Мире дать тебе горячего отвара.

— О, — старуха хмыкнула, — теперь я, значит, тоже у вас в приличных больных.

— Нет. У меня приличных нет вообще.

Старуха довольно оскалилась беззубым ртом и исчезла из проёма.

Алина сложила лист пополам. Потом ещё раз. И спрятала в отдельную тетрадь — не к прочим бумагам, а туда, где уже лежали письмо с вензелем Равенскар, список дежурств, заметки по северному крылу и первые записи о семьях пропавших солдат.

Отдельная папка для гнили.

Очень полезная вещь.

— Мира, — сказала она. — Закрой кабинет для приёма на час.

Мира, бледная ещё после дыма, но уже снова собранная, тут же выпрямилась:

— А если кто-то придёт срочно?

— Если кровь, судороги или ребёнок синий — сразу ко мне. Если просто кашель, мозоли и мужья, которые внезапно вспомнили о старых ранах после бесплатного приёма — пусть ждут.

Мира кивнула.

— Да, миледи.

— Ивона, ты остаёшься.

— Разумеется.

Алина обвела взглядом стол.

Ключи. Стопки чистого льна. Тазы. Ножницы. Иголки — пока ещё грубые, толстоватые, но уже отдельно от прочего железа. Два пузырька местных настоев. Лекарская книга Освина, которую он, к счастью, не успел сжечь или “потерять”. И понимание, которое стало окончательным: если она хочет выстоять, одного дара видеть рану мало.

Нужен порядок.

Люди.

Руки.

Система, которая будет работать, даже когда у неё самой не останется сил поднять голову.

И ещё — свои.

Не по крови.

По делу.

— С этого часа, — медленно произнесла Алина, — мы перестаём быть просто комнатой, куда несут полубольных и полуживых. Мы будем работать как надо.

Мира и Ивона переглянулись.

Очень по-разному.

Мира — с готовностью человека, который уже выбрал сторону и теперь только ждёт, что делать руками.

Ивона — с настороженным, трезвым интересом женщины, много лет прожившей среди хозяйственных ключей и отлично знающей, что любой новый порядок сначала требует мыла, потом замков, а потом крови.

Хорошо.

Такие ей тоже нужны.

— Мне нужны две помощницы, — сказала Алина. — Не болтливые. Не боязливые. Те, кто умеет слушать и повторять, а не хлопать глазами, когда я говорю “чистое” и “грязное”.

— Мира уже одна, — заметила Ивона.

— А вторая?

— Грета из прачечной, — сразу ответила Мира. — Не старая Грета, что у двери сидит, а младшая. Рыжая, с веснушками. У неё трое младших братьев, она умеет держать детей и не боится крови. Когда у кузнеца руку придавило, именно она тряпками перевязала, пока мужики орали.

Отлично.

— Веди.

Мира сорвалась с места.

Ивона осталась у стола, положив ладони на спинку табурета.

— Вы правда хотите делать это сами, миледи? — спросила она после короткой паузы. — Учить, следить, объяснять, как будто у вас нет врагов, которых нужно копать, и мужа, которого нужно не давать угробить собственной гордостью?

Алина подняла на неё глаза.

— Именно потому и хочу. Врагам проще убить одну женщину, чем выстроенный ею порядок. А мой муж… — она запнулась на полуслове и тут же разозлилась на себя за эту запинку, — …слишком привык считать, что его тело — такая же крепость, как стены вокруг.

Уголок рта Ивоны едва заметно дрогнул.

Поняла.

Очень много поняла.

Но хватило ума не комментировать.

— Тогда начните с иголок, — сказала она вместо этого. — Все в доме умеют рвать ткань и тащить воду. Не все понимают, что такое ровный шов и чистая перевязка.

Алина кивнула.

— Правильно.

Через четверть часа в кабинет вошла Грета.

Действительно рыжая. Веснушчатая. Широкоплечая, с руками прачки и лицом, на котором уже давно не осталось времени на девичью мягкость. Лет двадцать пять, не больше. Глаза настороженные, но не тупые. И главное — когда взгляд её упал на тазы, на лён, на ножницы и на иглы, в нём мелькнул не страх. Понимание работы.

— Миледи, — сказала она, не сгибаясь слишком низко. Хороший знак. — Мира велела идти быстро.