Освободить 10-го - Хлоя Уолш

Сонно моргая, я приоткрыла глаза и увидела, как надо мной нависла моя сестра.

— Что? — простонала я и сильнее зарылась в матрас. — Я устала…

— Ты вечно уставшая в последнее время, — закатила глаза она. — Папа сказал, что ты должна встать и помочь готовить дом к вечеру.

— Зачем? — пробормотала я, почти засыпая. — Что сегодня? — Эм, ты серьёзно? — сестра посмотрела на меня, как будто у меня за ночь выросла вторая голова. — Сегодня Новый год, Лиз. Наша ежегодная вечеринка.

— А… — зевая, я перевернулась на спину и пробормотала: — Ладно. — Ну давай уже, — не унималась она, потянувшись к одеялу. — Папа сказал, ты должна помочь. Когда она сдёрнула с меня одеяло, её брови взлетели вверх, и она тут же закричала: — Мам! Быстрее иди сюда! У Лиззи начались месячные!

У меня?

Озадаченная, я приподнялась на локтях и уставилась на свои окровавленные бёдра.

— Я… истекаю кровью. — Я посмотрела на сестру. — Я умираю? — Нет-нет, ты не умираешь, Лиз. Честно. Это совершенно нормально, — быстро заговорила Ки́ва. — Это называется месячные. — Месячные? — растерянно продолжая смотреть на простыню, я повторила: — А что это?

— Месячные — это когда у девочек из влагалища идёт кровь несколько дней в месяц, — она помогла мне выбраться из постели и тут же принялась снимать постельное бельё. — Это нормально, со всеми нами такое бывает.

— И с тобой тоже?

— Да, Лиз, — кивнула она. — Каждый месяц.

Я передёрнулась от отвращения.

— Ага…

— Бедная моя девочка, — услышала я мамин голос с порога. — Всё хорошо, милая. — Своей тростью она подволокла себя ко мне и прижала к себе. Она была кожа да кости, и когда я уткнулась в её плоскую грудь, сердце заколотилось, а мысли в голове закрутились вихрем. — Мы знали, что у тебя это может начаться пораньше. Я не понимала, о чём она говорит, да и не было сил вникать. Меня беспокоила только она.

Лекарства, что давали мне в больнице, замедляли мои мысли, и злость больше не носилась внутри, как прежде. И ещё я поняла, проведя почти два месяца в больнице, вдали от мамы, что мне легче без неё. Потому что я боялась, что если она в следующий раз не поправится — всё станет ещё хуже. А следующий раз всегда наступал. Мамина болезнь уходила и возвращалась, снова и снова, и каждый раз — хуже, чем прежде.

Это было странное чувство — не хотеть, чтобы мама обнимала, и в то же время не хотеть, чтобы отпускала. Но именно это я и чувствовала, когда она держала меня.

— Пойдём, родная, — сказала мама, увлекая меня в ванную. — Я наберу тебе ванну. — Сев на закрытую крышку унитаза, я смотрела, как она пускает воду, и не слышала ни слова из того, что она говорила. Я знала, что она пыталась объяснить, что происходит с моим телом, но мне было всё равно. Потому что мне не нравилось иметь тело. Потом зашла Кива и начала рассказывать про тампоны. И это меня тоже не волновало. Всё нормально. Что скажут — то и сделаю. — А если вода в ванне станет красной? — спросила я, когда опустилась в неё.

— Не станет, — успокоила меня мама, уходя из ванной и забрав сестру с собой.

Как только дверь за ними закрылась, я вытянула ногу и большим пальцем включила горячую воду.

Когда кипяток начал литься в ванну и подниматься пар, я подставила ступню под струю.

Я хорошо переносила боль. И боль была хороша для меня.

Она помогала мне чувствовать себя лучше.

Помогала сосредоточиться.

Остановить нескончаемый бег мыслей в голове.

Боль вымывала их прочь — и я с облегчением выдохнула. Глаза закрылись, тело замерло в неподвижности, пока кипящая вода обжигала мою кожу.

***

Поздно вечером, когда родительская вечеринка была в самом разгаре, я осталась наверху, в своей комнате — слишком уставшая, чтобы разговаривать со взрослыми, чьих имён я всё равно никогда не запоминала.

На Рождество мне подарили новенький музыкальный центр — с моей собственной копией Rumours от Fleetwood Mac, делюкс-издание. Сегодня вечером я снова и снова включала Стиви и Линдси, их голоса заглушали шум, доносившийся снизу. У меня болел живот, и я боялась лишний раз двигаться — вдруг всё из меня вывалится. Месячные пугали меня.

Когда пришли мои друзья, они сначала поднялись ко мне, но Клэр с Гибси вскоре ускакали вниз в поисках еды. А Хью остался. Он просто плюхнулся рядом со мной на кровать и больше не ушёл. Всю ночь он составлял мне компанию, рассказывал про свои рождественские приключения с Гибси, про новые компьютерные игры, что принёс ему Санта, и про книги, которые он успел прочитать. — Я его ненавижу, Лиз, — признался он, когда я спросила, рад ли он, что его отец пришёл на вечеринку. Руки у него лежали за головой, он смотрел в потолок моей комнаты и тяжело вздыхал. — Ему бы стоило просто утонуть тогда, потому что он с тех пор уже не живёт. Боль в его голосе была мне до боли знакома. Моему лучшему другу было тяжело смотреть, как его отец отступает от жизни. В отличие от Клэр, которая, казалось, ничего не замечала, Хью всё чувствовал. Я думала, что дело, может, в его огромном уме. Из-за него труднее было не замечать, что творится дома. Он видел всё, следил за этим — и это разбивало его каждый день.

Я повернулась к нему на бок, подложила руки под щёку и прошептала:

— У тебя всегда буду я, Хью.

Он тоже повернулся ко мне и улыбнулся:

— Ты правда обожаешь эту группу, да? — Сменив тему, он дал понять, что не хочет больше говорить об отце. Это было нормально. Мне было всё равно, о чём он будет говорить, лишь бы оставался рядом.

— Что случилось?

Я нахмурилась:

— В смысле?

Он дотронулся до моей руки, той самой, что я держала на животе, и посмотрел обеспокоенно:

— Тебе плохо?

— Нет, не плохо, — ответила я. — Просто болит.

Он поймал мой взгляд:

— Почему болит, Лиз?

Щёки вспыхнули:

— У меня начались месячные.

— Это то, что бывает