Лекарь с синими волосами. Проклятие принца-дракона - Таня Драго

я вошла, продолжал писать что-то, перо скрипело по пергаменту мерно, монотонно. Я остановилась у порога, ждала, руки сцепила перед собой, чтобы не дрожали, спину держала прямо, подбородок — высоко. Минута тянулась вечностью, он писал, игнорировал моё присутствие, словно я была мебелью, частью интерьера, не заслуживающей внимания.

Наконец отложил перо, посмотрел холодно — серые глаза без золотых искр, человеческие, жёсткие, как сталь, оценивающие, взвешивающие, приговаривающие. Сказал коротко, без предисловий, без вежливых формальностей:

— Сын стал лучше.

Не вопрос, констатация факта, который не нуждался в подтверждении. Пауза, тяжёлая, давящая, потом добавил ровно:

— Достаточно.

Смотрел прямо, без тепла, без благодарности, без признательности за то, что я вытащила его сына с того света, вернула ему жизнь, здоровье, будущее:

— Уезжай.

Я вздрогнула, не ожидала такой прямоты, такой жестокости, завёрнутой в одно слово. Собралась с мыслями, сказала осторожно, голос вышел ровным, профессиональным, врачебным, который я использовала, объясняя диагноз родственникам пациента:

— Он ещё не здоров полностью. Серый покров отступил, но не исчез. Ему нужно продолжать лечение, наблюдение, поддерживающая терапия.

Король махнул рукой, отмахнулся от моих слов, как от надоедливой мухи, голос стал холоднее, резче:

— Достаточно, чтобы жениться.

Посмотрел в документы снова, голос стал ещё холоднее, если это было возможно:

— Он женится.

Пауза, поднял взгляд, пронзил меня им, как копьём:

— Твоё присутствие мешает.

Я молчала, обдумывала слова, перебирала их в голове, как карты в колоде, пытаясь понять, какая комбинация скрыта под ними. Мешает чему? Свадьбе? Политике? Или чему-то ещё? Король так упорно меня убирает — зачем? Чему я реально мешаю? Его власти? Планам? Или он знает что-то о проклятии, что-то, что не хочет, чтобы я узнала?

Подумала: ага, понятно. Релиан выздоравливает — срочно женим, пока не передумал, пока не сбежал, пока не понял, что его используют как племенного жеребца для политических альянсов.

Сказала медленно, голос твёрдый, хотя колени дрожали, руки потели, сердце билось так громко, что казалось, король его слышит:

— Я останусь, пока наступит полное выздоровление.

Король смотрел долго, тяжело, давил взглядом, пытался заставить опустить глаза, склонить голову, сдаться. Я держалась, смотрела в ответ, хотя внутри всё сжималось от страха, холодного, липкого, который сковывал лёгкие, замедлял сердцебиение.

Король встал, подошёл ближе — высокий, мощный, в короне и мантии выглядел устрашающе, как древний бог, спустившийся с небес карать смертных за непокорность. Остановился рядом, нависал надо мной, как туча перед грозой, сказал тихо, опасно, голос низкий, вкрадчивый, обещающий беду:

— Это не просьба, лекарь Индара.

Наклонился ближе, так близко, что я чувствовала запах его дыхания — вино, мята, что-то горькое:

— Это приказ короля.

Пауза, тяжёлая, как надгробная плита:

— Через три дня соберёшь вещи и уедешь.

Выпрямился, усмехнулся холодно, без юмора, без радости, улыбка больше похожа на оскал хищника:

— Награда будет щедрой. Поместье, земли, золото.

Наклонил голову, посмотрел сверху вниз, словно на насекомое, которое можно раздавить ботинком и не заметить:

— Только уезжай.

Развернулся, вернулся к столу широкими шагами, сел, взял перо, начал писать снова, бросил через плечо равнодушно:

— Свободна.

Я вышла из кабинета короля и шла по коридору, не видя дороги, ноги двигались сами, автоматически, мозг отключился, работал на минимальных оборотах, как компьютер в режиме энергосбережения. Слёзы жгли глаза, собирались под веками горячими, тяжёлыми, готовыми пролиться в любую секунду, но я не позволяла им упасть — не здесь, не сейчас, не при свидетелях, которые разнесут новость по всему дворцу: целительница плакала после разговора с королём, значит, её выгоняют, значит, принц больше не нуждается в ней.

Услышала голос, мягкий, обеспокоенный, знакомый:

— Индара?

Обернулась — королева Акивия стояла у окна, смотрела на меня.

Подошла быстро, лёгкими шагами, юбка шуршала по полу, остановилась рядом, заглянула в лицо:

— Что случилось?

Я качала головой, пытаясь собраться, выдавить из себя что-то нейтральное, безопасное:

— Ничего, ваше величество.

Голос дрожал, выдавал ложь с головой, предавал меня, как шпион в тылу врага. Акивия нахмурилась, губы сжались в тонкую линию, взгляд стал острым, проницательным:

— Ты была у короля?

Я кивнула молча.

Акивия поняла всё, лицо затвердело, челюсть сжалась, глаза сузились:

— Он приказал уехать?

Я снова кивнула, ком в горле стал больше, тяжелее, душил меня, не давал дышать. Акивия обняла меня крепко, неожиданно, притянула к себе, и я почувствовала тепло её тела, запах лаванды от волос, мягкость шёлка под щекой. Сказала твёрдо, решительно, голос звучал как клятва:

— Не слушай его. Я не дам тебя выгнать.

Я замерла в её объятиях, не веря своим ушам, не понимая, как это возможно — противостоять королю, идти против его воли, рисковать его гневом. Начала неуверенно:

— Но ваше величество, король…

Акивия отстранилась, держала меня за плечи, смотрела в глаза серьёзно, непреклонно:

— Король не всесилен.

Усмехнулась, в уголках глаз появились морщинки, которые делали её лицо живым, человечным, не парадным портретом, а настоящей женщиной:

— Он мой муж, но я тоже королева. И у меня есть своё слово, свои права, свои способы влиять на решения.

Голос стал мягче, теплее, почти материнским:

— Релиан нуждается в тебе. Это вижу я, это видят все.

Пауза, улыбнулась шире, в глазах мелькнуло что-то лукавое, почти озорное:

— Кроме него самого, конечно. Мужчины бывают слепы к тому, что лежит прямо перед носом.

Сжала мои руки в своих, крепко, тепло, передавая силу, уверенность:

— Обещай, что не уедешь. По крайней мере, пока Релиан не выздоровеет полностью. Дай ему шанс, дай себе шанс, дай нам всем шанс увидеть, как всё может сложиться.

Я колебалась, сомнения грызли изнутри, как крысы корабельный трюм — остаться значит идти против короля, рисковать гневом, изгнанием, возможно, чем-то худшим. Уехать значит бросить Релиана на полпути, оставить его с серым покровом, который может вернуться, усилиться, убить его медленно и мучительно.

Я кивнула, сначала себе, потом Акивии, голос вышел тихим, но решительным:

— Хорошо.

Акивия обняла меня снова, крепко, долго, прижала к себе, как дочь, как подругу, как союзницу в битве, которая только начиналась. Прошептала в волосы:

— Спасибо. Ты дала мне надежду увидеть сына счастливым. Настоящим, живым, таким, каким он был до болезни, до этой тьмы, которая съедала его изнутри.

Отпустила, улыбнулась тепло, матерински, глаза блестели от непролитых слёз:

— А теперь иди. Всё будет хорошо. Я верю в это, и ты должна верить тоже.

Я ушла, чувствуя тепло от объятий, которое согревало грудь, плечи, руки, разливалось по телу приятной волной. Но сомнения оставались, холодные, липкие, не отпускали до конца. Думала, шагая по коридору: королева добра, искренна, любит сына, хочет для него