Друг моего детства - Катерина Пелевина

— Нормально… — пищит в районе плеча. Я держу её за талию… Скольжу ладонями вниз до отбитой покрасневшей задницы и двигаю её на себе. — А…

— Моя… Мне тебя так мало… Чертовски мало…

— М… М…

— Так приятно…

— Помедленнее… Прошу тебя… У тебя такой большой…

— Медленно… Я медленно. Стараюсь… — хрипло выдаю, прикусывая её тонкую шею, и перехожу с поцелуями на ключицу… Вкусная. И с ней так, блядь, хорошо. Мне никогда так хорошо с девушкой не было. Я не знаю в чём этот долбанный секрет, но даже то, как она дышит и стонет вызывает во мне ураган эмоций. Я и не думал, что бывает так сладко… — Нежная моя… Маленькая…

Чувствую, как общее дыхание становится совсем тяжелым… София влажной, а я ненасытным… Она двигается на мне сама, потому что я боюсь нажестить… Просто трогаю… Просто целую и дышу её волосами. Насыщаюсь этой любовью и сладостью. И в один момент мы взрываемся… Рассыпавшись на тысячи маленьких частичек… Смотрим друг другу в глаза и…

В тот самый момент, когда я хочу спросить у неё любит ли она меня, в дверь моей квартиры раздаётся звонок и…

Мы с ней замираем, уставившись друг на друга…

Глава 32

София Красильникова

Я всё ещё чувствую фантомные ощущения Серёжиного члена в себе, когда слышу отцовский голос за дверью…

— Серёга… Открывай давай, разговор есть. И к тебе, ненаглядная дочь!!!

Наши глаза встречаются в безмолвной тревоге. У меня внутри сейчас такое происходит, что, кажется, будто я вот-вот потеряю сознание… Мамочки…

То есть, папочки…

— Боже, он нас убьёт…

— Да не убъёт, блин, — огрызается он, и начинает одеваться, аккуратно спуская меня с себя, а я не знаю, что делать. Потому что я в его футболке. И всё, что у меня есть из своего — трусы… Остальное же он порвал. Буквально жестоко изорвал на входе. И это всё валяется тут, рисуя картину жёсткого порева между нами…

— Боже, Боже… В чём мне быть?! Как?! — поднимаю это всё с пола и сжимаю возле груди.

— Да, блин, Софа! Иди в комнату и найди чё-нить в шкафу! Я открою ему сам, — он надевает на себя джинсы, а мне так неловко, что я просто ношусь туда-сюда и не знаю куда себя деть.

Только вот потерять Серёжу так глупо не хочу, и тут же бросаюсь к двери первым делом. Прислушиваюсь…

— Пап… Ты без ружья? — спрашиваю у него, пока он там насмехается. И Хорольский, кстати, тоже… Смотрю в глазок — нифига он не улыбается… Но хотя бы без оружия. Я реально боялась, что принесут для убедительности… И где же мама, блин?!

— А ты открой и узнаешь…

— Пап… Я тебя прошу… Сейчас откроем… У нас тут просто… Ужин готовится… Руки грязные…

— Да, да… Конечно… — издевательски выдаёт с сарказмом. — Я подожду…

— Иди на кухню, женщина, — рявкает на меня Серёжа, пока я вся красная, быстро бегу в его комнату, хватаю там первые попавшиеся трикушки и натягиваю на себя, услышав отцовский голос ближе… О, нет…

Он его запустил… Господи…

Вжимаюсь в стену. Хочу с ней срастись…

Страшно так, что дышать тяжело. И сердце стучит как у загнанного в угол тушканчика.

— Ну и как это всё понимать… Что за тайны такие?!

Я выползаю из комнаты, чтобы Серёжа не успел наделать глупостей. И тут же открываю рот первой, встав рядом с ним.

— Никаких тайн, мы просто готовили ужин… Просто общаться начали — да… И…

— И мы встречаемся. В отношениях, — перебивает меня Серёжа и смотрит на меня волком. — Такие вот дела.

Отец бросает на меня осуждающий взгляд, услышав это. А я вся покрываюсь иголками. Ну вот зачем так резко, а?! Нафига?!

— Пап… Ну… Пап, ты же знаешь, как я к нему отношусь…

— Меня не это, нахрен, выносит, София! А-то что ты мне вообще ничего не сказала, ещё и учёбу прогуливаешь! — повышает отец тон, а Серёжа весь при этом ершится. Я же знаю, что если продолжат в том же духе, то жди беды… Оба вспыльчивые… Импульсивные. Особенно Хорольский… Но папа нагнетает пуще прежнего. — Ладно, она молчала. А ты что?! Зассал?!

— Я не зассал. Её слушал. Вот к чему привело. Но молчать больше не собираюсь. Я хочу, чтобы Софа ко мне переехала.

— Чё? Щас ага! — выдаёт отец нервно.

— Пап…

— Не папкай… И вообще… Чё это на тебе такое?! — спрашивает, а потом меняется в лице. — Не говорите только, что… Бляяяядь… — проходит в гостиную и плюхается на диван, роняя лицо себе на руки. А я стою рядом с Сережей и хлопаю ресницами.

— Пап, ну нам по восемнадцать…

— Это всё в браке должно происходить! — выдаёт он, возмущая меня и раздражая до белого каления. Смотрю на его лицо и закипаю. Вот люблю же его, и зачем он так?!

— Да?! А чё же тогда у тебя было не в браке, а?! У тебя и мамы?! Я уж молчу про всех остальных!

— Про остальных? — спрашивает у меня Серёжа с довольным видом.

— Это вас двоих вот вообще не касается…

— Так и Вас тоже! — нападает Серёжа. — Это наши с ней отношениях. Двух взрослых, блин, людей!

— Слышь, взрослый! Ты давно таким умным и борзым стал?!

— Да давно, блин! Когда вы меня всей семьёй сбагрили с горизонта!

— Не было такого! Это было твоим решением!

— Не моим это было решением! А вашим общим, блин!

Моя скала тоже нервозит. Причём конкретно… Я вцепляюсь в его предплечье пальцами, чтобы хоть как-то сбавить градус напряжения. Иначе же взорвётся просто…

— С-с-с… Детки, блин… — отец смотрит на нас по очереди и злится. — Вы соображаете, что маму нельзя тревожить сейчас вот этим… Что ей покой нужен… А, София?! — обращается он ко мне, и я проглатываю ком.

Получается… Эммм… Он не от неё узнал… А от кого тогда? Блин…

Серёжа смотрит на меня, я на него. Это просто надо видеть. Я же врать родителям совсем не умею. Посторонним — пожалуйста… Но отцу вообще плохо получается…

— Стоп… — тут же понимает он, глядя на моё напуганное покрасневшее лицо. — Только не говори мне, что мама знала… София…

— Ну что?! — взвываю я, а он округляет глаза.

— Капец… И как давно?!

— Ну… Я ей совсем недавно рассказала… Пап… — иду к нему и сажусь рядом. А Серёжа как стоял, словно монумент напротив нас, так и стоит…

Беру отца