Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

Кононов в недоумении воззрился на взъерошенного подчинённого:

— Чего тебе, Громов?

— Я к Чихачову, — пробормотал он первое, что пришло в голову, и повернулся к Игнатию, скрипевшему пером в углу. — Ты экстракт мой вчерашний не видал? Не могу сыскать…

Кононов ожёг Матвея свирепым взглядом, и тот понял, что очередной рапорт-жалоба уже завтра ляжет на стол начальника Тайной канцелярии, а Маргарета, мельком взглянув, отвернулась.

Чихачов помотал головой, не отрываясь от протокола, и Матвей отступил в тень лестницы. Надо было вернуться наверх и ждать в кабинете, делая вид, что занят срочными делами, — если кто-то застанет его подслушивающим на лестнице, выволочкой не отделаться… Но Матвей голосу разума не внял и затаился в двух шагах от двери в расспросную.

— Стало быть, вы не отрицаете знакомства с курляндским подданным Карлом Карловичем Биреном?

— Нет, конечно. — В голосе Маргареты не слышалось ни тени страха или волнения.

— И какого рода отношения вас связывали?

— Карл был моим амантом.

— Он содержал вас?

— О нет, господин следователь! Я имею собственный капитал, оставшийся от мужа. Карл же слишком скуп, чтобы постоянно платить за то, чем пользуется раз в три месяца, — фыркнула Маргарета.

— Как вас понимать? — В тоне Кононова послышалось замешательство.

— У нас был обоюдополезный алианс: я выполняла его прихоти, не докучая капризами, а он ввёл меня в петербургское общество. Благодаря Карлу, моё дело процветает — у меня появилось множество состоятельных и знатных клиенток. Баронесса фон Менгден, к примеру…

При упоминании о близкой подруге правительницы, голос Кононова сделался гораздо мягче, и Матвей, вздрагивавший в такт ударов колотящегося в пересохшем горле сердца, задышал свободнее, окаменевшие от напряжения плечи опустились.

— Когда в последний раз вы встречались с Карлом Биреном?

— В начале октября, кажется…

— Он не рассказывал вам о планах своего брата склонить покойную императрицу к назначению его регентом?

— Рассказывал? Мне? — Маргарета расхохоталась так звонко и заливисто, что Матвей на лестнице невольно улыбнулся, несмотря на то, что было совсем не до смеха. — Господин следователь, вы, верно, не знаете Карла! Он со своей лошадью беседовал чаще, нежели со мной. Порой мне казалось, он и не подозревал, будто женщины умеют разговаривать. Во всяком случае, был уверен, что созданы они вовсе для иных надобностей.

Кононов за стеной крякнул, Маргарета продолжала:

— За четыре года нашего знакомства Карл, кажется, сказал мне меньше сотни слов. Если не считать тех десяти минут, что он занимался тем, ради чего являлся, всё остальное время, проведённое в моём доме, он или пил, или спал. Молча. Не уверена, что он помнит, как меня зовут…

Стараясь не производить шума, Матвей отступил к лестнице и осторожно пошёл наверх.

* * *

[1] Специальное помещение, где проводились допросы, в том числе пытки.

* * *

— Но как? Как ты сообразила, что не нужно меня узнавать?

— Ты дурачок! — Она улыбнулась и взъерошила тёмные кудри. — А если бы твои сослуживцы решили, что я опасная преступница? Зачем было впутывать в эту историю ещё и тебя?

— Ты думала обо мне? Но почему? — вырвалось у него, и Матвей прикусил язык.

Сейчас она скажет, что любит его, и он окажется в ловушке — ответить тем же не сможет, а делать вид, что не расслышал, глупо и невежливо…

— Ну ты же тоже обо мне думал, так почему бы мне не подумать о тебе, — усмехнулась Маргарета, и Матвей перевёл дыхание. — Скажи лучше, как твоё дознание?

В последнее время Матвей, плотно занятый на службе, а после неё часто подолгу следивший за Егуповым, с Маргаретой беседовал мало.

Он подробно рассказал о результатах своих изысканий.

— Я уверен, что этот человек не Егупов, а беглый подследственный Ладыженский, — закончил он. Маргарета слушала, откинувшись на подушки, а сам он от возбуждения сел по-турецки, помогая рассказу жестами рук. — Как только Ушаков появится в конторе, я доложу всё, что узнал. Как думаешь, он оценит мой розыскной талант?

— Не уверена, — покачала головой Маргарета. — Скорее, пропустит доклад мимо ушей, если вообще соизволит выслушать. Если он человек умный, возможно, про себя отметит твою смётку, но не более того. Громкого успеха тебе твоё дело не принесёт.

Матвей растерянно захлопал ресницами.

— Но почему? Ты же прежде считала, что этим делом я смогу подстегнуть свою карьеру?

— Всё изменилось, Матис. Вспомни, по чьему приказу началось следствие против Ладыженских?

— По приказу герцога Курляндского…

— Вот! — Маргарета подняла тонкий пальчик с отполированным розовым ноготком. — А сейчас любой, пострадавший от рук Биронов, становится невинной жертвой. Стоит твоему Ладыженскому подать челобитную на имя правительницы, и с него будут сняты все обвинения.

— Значит, всё зря? — упавшим голосом проговорил Матвей. — Только силы впустую потратил… Но ведь он совершил подлог — выдал себя за Егупова. Кстати, ещё надобно узнать, как к нему попали документы поручика и где сам Павел Иванович…

— Полагаю, настоящий Егупов мёртв. Иначе разве стал бы этот человек так спокойно пользоваться его именем и документами…

— Значит, он Егупова убил!

— Необязательно, но даже если так, это дело передадут в сыскную полицию, и тебе оно никакой пользы не принесёт.

Матвей удручённо молчал. Маргарета была права. Тайная канцелярия не занималась уголовными делами, а политических прегрешений на Ладыженском, скорее всего, нет, да если бы и были, он сразу попадёт под амнистию — зря, что ли, Матвей третью неделю в архиве пыль глотает, выискивая имена тех, кто был сослан покойной императрицей. Так что Ушаков даже и заниматься этим не станет.

В прозорливости своей подруги Матвей имел возможность убедиться уже на следующий день, когда в архиве ему попалась в руки знакомая, распухшая от бумаг папка.

— Гляньте-ка, Прохор Петрович, это нам не надо?

Прохор взял, раскрыл, переворошил мелко исписанные листки. Скривился.

— Дело Ладыженского… Помню. Я вёл. Тут, Матюха, реабилитировать уж некого… Покойник…

— А сын? Разве его так и не нашли?

Прохор поморщился и нехотя буркнул:

— Нашли. Мёртвого. Нешто не помнишь?

Матвей помолчал, а потом спросил осторожно:

— А кабы жив он был, тогда что?

— Что? — не понял Прохор.

— Ну что бы ему было, кабы его нынче поймали?

— Нынче — ничего. Даже под арест бы не попал. Написал бы Великой Княгине челобитную и получил назад свою халупу, да и в правах бы его полностью восстановили… Думаю, и награду бы ещё от Её Высочества поимел, как безвинно претерпевший. Там ведь, сколько помню, всё дело исключительно по указке