Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

юношей из благородного рода, которому по прихоти монарха не посчастливилось остаться без наследства, то теперь запятнал своё имя службой в месте, куда благородный человек не пойдёт даже под страхом смерти.

Понимать-то понимал, но воспользоваться пониманием было свыше его сил. Он почти не спал ночью, а когда заснул, приснилось такое, что от воспоминания щеки опалило жаром и сладко заныло внизу живота. Но что он мог сказать Маргарете?

— Это моя дальняя родственница, — ответил он, поняв, что та всё ещё ждёт ответа. — Мы виделись всего однажды, и она меня не узнала. Просто любопытно посмотреть, как она живёт.

Маргарета молча вздёрнула рыжие брови, и Матвей не понял, поверила или нет.

Чтобы оправдать присутствие «слуги», Маргарета решила взять штуку муарового атласа и штуку шелкового батиста. Эти ткани она не показывала княгине, значит, можно было сделать вид, что их привезли только сегодня.

Наёмный экипаж, что их вёз, проехав мимо Царицына луга, свернул налево по Большой Немецкой и через сотню саженей остановился у красивого, богатого дома. Матвей соскочил с подножки, помог выбраться спутнице и подхватил свою поклажу. Рулоны ткани ужасно мешали, он почти не видел, куда идёт.

— Если вдруг спросят, почему молчу, скажешь, что я немой или не понимаю по-русски, — велел он, когда они подошли к заднему крыльцу.

Маргарета взглянула удивлённо, но ничего не сказала.

Княгиня Порецкая приняла их в будуаре. На ней был изящный пеньюар из тончайшего брокателя[2], затканного нежными серебряными букетиками. Полупрозрачная ткань позволяла видеть изгибы точёной фигуры, золотые локоны выбивались из-под батистового чепца и с прелестной небрежностью рассыпались по груди и плечам.

Матвея она, кажется, не заметила. Ну конечно! Пристало ли богатой даме обращать внимание на слугу. Возникни такая нужда, она бы и разделась в его присутствии, не испытывая ни малейшего смущения. Матвей зло сжал зубы.

Окинув взглядом комнату, он едва не заплакал от разочарования. Кроме горничной с личиком фарфоровой куклы и самой княгини, в будуаре никого не было. И с чего он взял, что Лиза живёт здесь? Наверняка у графини Тормасовой есть в Петербурге собственный дом, и им с Лизой нет никакой нужды останавливаться у зятя.

— Ваше сиятельство, — защебетала Маргарета, делая книксен, — сегодня утром мне привезли изумительные ткани! И я решила, что непременно должна показать их вам! Матис!

Матвей, прижимавший к груди тюки материи, разложил их на бюро и скромно отошёл к двери.

— Посмотрите, ваше сиятельство, какое чудо! Иранский муаровый атлас. Полюбуйтесь, какой восхитительный оттенок! Словно тень далёкого леса сквозь пелену дождя… А как играет муар! И ещё тончайший батист! Из него выйдут самые изысканные рубашки… Нет ничего более приятного для тела, чем батист!

— О, фрау Феерман, вы просто волшебница! — Княгиня всплеснула тонкими руками. — Вчера, воротясь от вас, я как раз вспомнила, что забыла посмотреть полотно для нижних юбок и рубашек. Глаша, — окликнула она горничную, жадно глядевшую на ткани, — сбегай позови Лизу.

И сердце Матвея заскакало весёлым стригунком[3].

Когда девка вышла, княгиня заговорщицки взглянула на Маргарету.

— Я хочу предложить вам маленький обман: вы скажете моей сестре, что ткань стоит вдвое меньше той цены, что вы за неё хотите, а я пришлю вам разницу с горничной. Согласны?

— Как будет угодно вашему сиятельству. — Маргарета поклонилась.

Порецкая просияла.

Скрипнула дверь, Матвея обдало лёгким движением и шелестом ткани, и сердце словно в колодец ухнуло — ушло в студёную воду, а через миг птицей вылетело наружу, с размаху ударившись в грудную клетку, так что пришлось прижать ладонью, чтобы удержать.

Она его не заметила, и Матвей мог вдоволь пожирать глазами стройный стан, горделиво поднятую головку, нежную шею, обрамлённую заколотыми на затылке локонами. Как хорошо, что она на него ни разу не взглянула! Утонув в её глазах, он мог совершить какую-нибудь глупость, упасть перед ней на колени, к примеру.

Как жаль, что она на него ни разу не взглянула! За её взгляд, он отдал бы десять лет жизни, если у него столько имелось. А за неимением — всю, что есть…

Матвей вздрогнул, поймав на себе тревожный взгляд Маргареты, и с усилием опустил глаза.

В будуаре же началась привычная женская канитель — подсчёты, сколько полотна надо на рубашку, да сколько рубашек, да сколько нижних юбок, да каких кружев на отделку. Матвей не прислушивался к разговору, лишь смотрел на Лизу, любуясь каждым движением, внимая, будто музыку, звуки её голоса.

Когда, наконец, дамы обо всём договорились — княгиня решила купить целиком обе штуки, и атлас, и батист, — дверь в будуар открылась, и в комнату вошли двое: высокий красивый мужчина одних с Матвеем лет и капрал Преображенского полка Павел Егупов.

* * *

[2] Брокатель — лёгкая и изящная шёлковая ткань с небольшими золотыми или серебряными букетами, оттененными иногда цветными нитками.

[3] Стригунок — жеребёнок-подросток, в возрасте около года.

* * *

За окном валил снег. Густая, плотная стена мохнатых хлопьев. На крыльце в четверть часа вырос небольшой сугроб, а снежный парад, кажется, и не думал заканчиваться. Во флигеле было темно, не топлено, пахло пылью и воском. Надо было взять лопату, идти расчищать крыльцо и дорожки, но не было сил даже пошевелиться. Словно навязчивый дурной сон, проносились в голове Матвея события минувшего дня, отдаваясь знакомой болью в наливавшемся тяжестью виске.

— Филипп! — Княгиня бросилась к вошедшим и звонко расцеловала обоих: сперва высокого красивого господина, с нежностью смотревшего на неё, а потом и Егупова.

Матвей удивился — оказалось, что князь Порецкий вовсе не старый сластолюб, охочий до юных прелестниц, а молодой темноглазый мужчина с тонкими чертами и приятной улыбкой.

— Алёша, — повернулась княгиня к Егупову, — твоя жена, сдаётся мне, решила похоронить себя в четырёх стенах! Она отказывается выезжать со мной в гости, не желает шить новые платья и вообще, кажется, забыла, что у вашего сына есть нянька. Ты должен повлиять на неё!

В первое мгновение сердце Матвея подпрыгнуло от радости — вот оно: Алёша! Он всё угадал верно! И лишь в следующую секунду смысл сказанного дошёл в полной мере. Жена? Какая ещё жена? О ком она тараторит?

Впрочем, даже если бы княгиня вообще не сказала ни слова, места сомнениям и разночтениям всё равно бы не осталось. Едва Егупов вошёл в комнату, глаза его и Лизы соединил такой взгляд, что у Матвея болезненно стиснуло грудь. В этом взоре было столько горячей, почти осязаемой страсти, обжигающей, как пролившийся на пальцы воск, что присутствующие мгновенно ощутили себя лишними.