Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

Под барабанную дробь оба сняли епанчу, кафтан и камзол, оставшись в одних рубахах. Михайло Аргамаков замешкался, ему никак не удавалось стянуть рукав — после дыбы левая рука слушалась плохо. По знаку Миниха один из солдат при знамени помог ему. Адъютанты облачили реабилитированных в мундиры, подали шпаги, Миних отдал честь, и оба поручика заняли место в строю.

Алексей чувствовал, как по спине пробегают колкие, подобно летящему в лицо снегу, мурашки. Эта дрожь возбуждения и странный почти восторженный трепет смущали его так, будто это он сам стоял окружённый сотнями людей, открытый взглядам и ветрам.

* * *

[1] Дворянин, наказанный кнутом, считался обесчещенным.

* * *

На декабрь выпало много экзерциций. Готовились к смотру войск, который новоиспечённый генералиссимус — герцог Брауншвейгский — должен был давать в январе следующего года. Дежурства тоже в этом месяце выпадали чаще обычного: фельдмаршал после низвержения Бирона надолго занемог, а принц отчего-то стремился ставить в караул более преображенцев, чем другие гвардейские полки.

Как-то вечером в казарме разгорелся спор. Началось, как обычно, с Грюнштейна, обладавшего поистине дьявольской осведомлённостью. Он оговорился, что-де Анна, приходящаяся родственницей недавно восшедшей на престол австрийской императрице Марии Терезии, собирается отправить войска в её поддержку против Фридриха Прусского.

— Дура баба! Своих, что ли, дел в государстве нету, — возмутился Никита Зубов. — Говорил я, что принца регентом надо было ставить!

— А то тебя спрашивали, — рассмеялся кто-то.

— Да какая разница! — зашумели вокруг. — Что принц, что Миних с Остерманом — всё одно немцы. Ничего не переменилось, и не переменится, потому как и императора немцы воспитают. А нам только шею в хомут подставлять да под пули лезть дозволено.

— Уж как ликовали, когда Бирона сковырнули! А что изменилось-то? Как были кругом одни басурмане, так и остались, да ещё грызутся меж собой, как псы голодные.

— Как можно бабу на престол сажать, когда мужик рядом есть? — не унимался Зубов. — Что она смыслит-то? Известно ж, волос длинный, да ум короткий.

— Да что он за мужик, когда собственную жёнку приструнить не может, куда ему государством править! — крикнул кто-то.

— Сказывают, Анна с фрейлиной своей связь богомерзкую, блудную имеет. А мужа и в опочивальню-то к себе не допускает… Тьфу, пакость!

Шум поднялся изрядный, и вскоре на пороге появился дежурный офицер. Заглянул, постоял, послушал, да, ничего не сказав, вышел.

* * *

— Господи, Еля, ну что ты придумала?! — Лиза хмурилась, глядя на сестру. — Ну какие ещё наряды?! Куда мне наряжаться? С какой стати?

— Скоро Рождество. А там Святки — балы будут каждый день! Уже двадцать шестого мы приглашены к графу Миниху. — Элен с пристрастием осмотрела собственное отражение, покрутила головой и в зеркале улыбнулась слуге, что в волнении замер у неё за спиной. — Чудесно, Фомушка! Ты делаешь большие успехи! Твоя работа не хуже, чем у того немецкого куафёра, что причёсывал меня на прошлой неделе!

Фома, симпатичный кудрявый парень, просияв, бросил на неё восторженный взгляд. Элен погладила его по руке.

— Ступай.

Когда тот вышел, Лиза негромко проговорила:

— Елечка, мне кажется, ты слишком легкомысленно одета для того, чтобы показываться в таком виде перед мужчинами.

— Мужчинами? — Брови Элен взметнулись вверх.

— Я про Фому.

— Помилуй, Лиза! Что ты такое говоришь?! Это же наш дворовый. — Элен в изумлении воззрилась на сестру.

— Но он молодой мужчина. А у тебя едва грудь прикрыта, да и пеньюар больше показывает, чем скрывает… Мне кажется, он слишком пылко на тебя смотрит.

— Ну что ты придумываешь?! — Элен всплеснула руками. — Откуда тебе такие несуразности в голову лезут. И не заговаривай мне зубы! Мы говорили о том, что приглашены к Минихам, а у тебя ни одного приличного платья.

— Это вы приглашены.

— Мы все — ты, я, Филипп…

— Я не поеду.

— Почему? — Элен вновь уселась перед зеркалом, открыла серебряную баночку с румянами и быстрыми мазками стала втирать помаду в кожу на скулах[2].

— Во-первых, и это главное, я не поеду на бал без мужа…

— Я уверена, что Алёша против не будет, — вставила Элен, критически рассматривая живописный эффект на щеках.

— А во-вторых, — будто не слыша её реплики, продолжила Лиза, — в каком качестве ты собираешься меня вывозить в светское общество? Кто я? Замужняя дама? Девица?

— Ты моя сестра, а прочее никого не касается.

— Нет, Еля, на бал я не поеду. И говорить об этом мы больше не будем.

— Хорошо, поговорим о том, какое платье нужно для тебя заказать, — легко согласилась Элен. — Баронесса фон Корф прислала мне рисунок из французского журнала. Сейчас я покажу тебе. Фасон просто восхитителен! По лифу блонды[3] в два ряда, распашные юбки с оборками по разрезу…

— Еля! — Лиза топнула ногой. — Никаких юбок и блондов! Мы не будем ничего мне заказывать!

— Ты собираешься всю оставшуюся жизнь носить платья, что нам пошила матушка? Это, конечно, замечательно, что после родов ты не располнела, но носить их уже просто неприлично!

— Неприлично покупать наряды на деньги зятя, зная, что собственные доходы этого не позволяют!

— Ну Лиза! — капризно заныла Элен, выпятив нижнюю губку. — Это мой подарок! Считай, что я делаю это для себя — у меня уже нет сил видеть тебя в этом подряснике! Ты красивая молодая женщина, а не схимница!

— Нет.

Что-то в тоне Лизы заставило сестру мгновенно пойти на попятный.

— Ну хорошо, — вздохнула та огорчённо. — Но хотя бы съездить со мной к портнихе и помочь заказать туалет для приёма ты можешь?

* * *

[2] В восемнадцатом веке слово «помада» имело широкое значение, так называлась любая косметика густой консистенции, наносимая на лицо.

[3] Блонды — дорогое, очень тонкое плетёное кружево из шёлка-сырца цвета слоновой кости. Мода на эти тончайшие кружева пришла из Франции.

* * *

Весь день семнадцатого декабря шёл снег. С неба медленно сыпались кружевные снежинки, укрывая грязь мостовых, серые камни домов и взъерошенный торосами лёд Невы. Наполняли воздух загадочным волшебным мерцанием, опускаясь под ноги прохожим медленно, чинно, грациозно.

Спеша со службы, Матвей любовался этой чарующей нарядной красотой, и даже настроение становилось лучше. Отступали уныние и усталость, от созерцания искрящихся, словно алмазами, снежных уборов делалось легче утомлённым глазам. Через неделю Рождество. А там и до весны уже рукой подать…

Придя к себе, Матвей сразу взялся за лопату. Красота красотой, а оба крыльца и тротуар перед ними должны быть расчищены. И не зря, как оказалось, старался — ещё и закончить не успел, подкатила карета и две нарядные дамы важно