Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

Вечером Матвей грустно пересказал разговор Маргарете.

— Не всё потеряно… — неожиданно проговорила та, после некоторого раздумья, и Матвей удивлённо на неё воззрился. — Ты говорил, что Егупов как-то встречался с Разумовским и ездил во дворец цесаревны Елизаветы?

— И что с того?

— Твой единственный шанс сделать карьеру — разоблачить заговор. Так?

Матвей кивнул, не понимая, куда она клонит.

— Я сейчас тебе буду говорить крамольные вещи, надеюсь, ты не потащишь меня за это на дыбу… Цесаревна — главный претендент на престол. Если честно, прав у неё больше, чем у Анны и малыша-императора. Вокруг неё постоянно крутятся гвардейцы, а именно гвардианы — главная сила придворных революций. Медикус Елизаветы как-то бахвалился во хмелю, что цесаревну рано списали со счетов и «она-де ещё себя покажет»…

— Откуда ты всё это знаешь? — поразился Матвей.

— На меня, как на прислугу, знатные господа внимания не обращают, — усмехнулась Маргарета. В полумраке спальни сверкнули мелкие белые зубки, сделав её удивительно похожей на лисицу. — Когда я снимаю мерки или подшиваю подол, они болтают о своём. Можно узнать много интересного, если пользоваться ушами. Не перебивай меня! О чём я говорила? Ах да… словом, советую тебе присмотреться к этому двуликому господину. Если Елизавета затевает заговор, через Ладыженского ты вполне можешь напасть на его следы. Вот тогда тебе окажется в строку любое лыко — и подложные документы, и прошлогоднее следствие, особливо если к тому времени уже подзабудутся Бирон и его прегрешения.

* * *

Как-то вечером, когда Алексей был в казарме, заглянул Грюнштейн.

— Слыхал новость? — Лицо его было бесстрастно, но в чёрных глазах прыгали чёртики. — Миних нынче в обидах: он-де спаситель отечества, ему уж чин генералиссимуса мечтался, да Анна иначе решила и главнокомандующим сделала мужа. Микстуру, правда, подсластила — Миниху пост первого министра пожаловала. Но фельдмаршал амбицию держит — всеуслышно заявил, что сам отказывается от заслуженного по праву чина генералиссимуса в пользу герцога Антона. Каково?

— А Остерман? — заинтересовался Алексей.

— А вице-канцлер слишком умён и хитёр, чтобы показать Анне, насколько сие ему не по нраву. Сызнова сказался болезным и не выезжает. Говорят, — Пётр понизил голос и придвинулся к самому уху Алексея, — когда Бирона скинули, наутро для многих сюрприз был — они-то считали, что за Елизавету Петровну в драку ввязались, а оказалось, за Анну… Ловок фельдмаршал, ничего не скажешь. И в средствах не брезглив. Теперь ему с Остерманом управиться, и всё — Антон ему не соперник, хоть и генералиссимус. Остерман ворон стреляный, хорошо это понимает. Ходят толки, он мог бы поддержать Елизавету, дабы отделаться от ненавистного конкурента. Эх, как бы мне сойтись ежели не с само́й цесаревной, так хоть с кем-то из верных ей людей…

И он испытующе глянул на Ладыженского. Алексей беседы не поддержал, но разговор сей Розуму при встрече пересказал. Тот отмахнулся — пустое это! Сень монашеского плата с приходом к власти Анны отступила, и Елизавета вновь погрузилась в привольную и весёлую жизнь.

В конце ноября в столицу приехали, наконец, Филипп, Элен и Лиза с маленьким Сашей. Теперь каждую свободную минуту Алексей проводил в доме Порецких.

— Где это ты стал пропадать всё время? — как-то спросил его Грюнштейн.

— Приятель в столицу вернулся, встретились нечаянно, приглашал в гости заходить. Вот и захожу, когда свободен, — пояснил Алексей.

Сашеньку окрестили на следующий день по приезде. Восприемницей, как и было уговорено, стала Елизавета Петровна, она с удовольствием участвовала в таких делах.

Новокрещённый раб Божий Александр, которого спросонья трижды макнули с головой в купель, зашёлся возмущённым рёвом и вдруг затих, тараща на цесаревну тёмно-синие глазёнки. И до конца таинства не сводил с Елизаветы взгляда.

— Ишь, засмотрелся, — улыбнулась она, передавая ребёнка Алексею, — прямо глаз не сводит. Пусть растёт здоровым и счастливым! А вы, Алексей Фёдорович, будет время — заходите в гости.

Елизавета Петровна подарила маленькому крестнику золотой крест с надписью «Спаси и сохрани раба Твоего Александра» и крошечную серебряную табакерку с выложенным каменьями вензелем Елизаветы.

* * *

Утром десятого декабря весь Преображенский полк маршевым порядком вывели на Марсово поле. Там ровными шеренгами уже стоял строй гвардейских полков — Семёновского, Измайловского и Конного. Преображенцы выстроились по четвёртой стороне, образовав правильное каре.

День был пасмурный, мозглый, порывами налетал с Невы злой ветер, бросая в лицо колючую снежную крупу. Алексей жмурился, невольно ёжась под епанчой.

— Что за парад? Не знаешь? — тихо спросил он стоявшего рядом Грюнштейна.

— Честь возвращать станут[1]. Ханыкову с Аргамаковым, — так же чуть слышно ответил тот.

Тишину прорезала резкая барабанная дробь. В узкий проход между рядами семеновцев и преображенцев медленно, чеканя шаг, вышел барабанщик в парадном мундире, за ним знаменосец и двое солдат с фузеями на плечах.

Медленно и торжественно в гулкой, лишь барабаном нарушаемой тишине они прошествовали на середину пустого пространства, внутри каре и остановились: знаменосец, по бокам почётный караул и сзади барабанщик.

Дробь резко смолкла, и над полем повисла звенящая тишина. Было слышно, как с тихим шорохом бьются о поля треуголки ледяные катышки.

Прошло несколько напряжённо-томительных минут, и в тот же прогал вошли два человека в штатской одежде. Они двигались, ни на кого не глядя, тот, что сзади, прихрамывал. Приблизившись к знамени, остановились. Оба казались измождёнными с застывшими серыми лицами, на которых резкими штрихами проступали морщины. Алексей знал — обоим довелось и на дыбе повисеть, и кнута испробовать.

От строя отделилась высокая подтянутая фигура, стоявшая во главе первой шеренги. Миних — понял Алексей. Захваченный торжественностью момента, он следил за происходящим, чувствуя, как, торопливо ускоряясь, бьётся в груди сердце.

В гробовой тишине Миних подошёл к стоящим, и два человека в штатском опустились перед ним на колени. Резко и часто забил барабан, и Алексей вздрогнул от странного, почти болезненного напряжения. Миних взял из рук знаменосца знамя, широко взмахнул им, и белое шелковое полотнище покрыло коленопреклонённых людей.

— Указом Его императорского Величества за неповинные страдания и пролитую за Его императорское Величество и благих родителей его кровь, считать офицеров, поручика Петра Ханыкова и поручика Михаила Аргамакова, честными и верными Его императорского Величества слугами, а буде кто дерзнёт их чести порицание чинить, того надлежит карать штрафом, — высоким звенящим голосом возвестил фельдмаршал и снова взмахнул древком.

Трижды покрыв знаменем стоящих на коленях офицеров, Миних передал его знаменосцу, и внутрь каре вошли двое фельдмаршальских адъютантов. В руках каждый нёс