Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

— Она не узнает. Она ведь даже не вспомнила меня. Откуда же ей понять, что это моих рук дело?

— А не боишься, что её тоже посадят в крепость, как жену преступника?

— Если я смогу разузнать об участии Ладыженского в заговоре, я не стану рассказывать, что он не Егупов, а тот, как известно, не женат. Я выжду около года и попрошу её руки. Брак с каторжанином расторгнут без осложнений.

— И ты уверен, что она примет твоё предложение?

— Надеюсь. Вряд ли она сразу меня полюбит, но я постараюсь заслужить её чувства. И потом, ей будет не до перебора — одна с ребёнком, который в глазах общества окажется байстрюком, полагаю, она станет сговорчивой.

* * *

[1] В древнегреческой мифологии бог любви, Эрот (по-римски Амур) влюбился в дочь одного из Элладских царей — Психею, прекраснейшую из земных женщин. Влюблённые преодолели множество препятствий и были, в конце концов, вознаграждены — Зевс, верховный бог Олимпа, позволил Амуру жениться на возлюбленной и даже ввёл её в сонм небожителей.

* * *

В начале марта столица была поражена странным событием. На улицах и площадях под барабанный бой зачитывали указ правительницы: «Всемилостивейше указали мы нашего первого министра и генерал-фельдмаршала, графа фон Миниха, что он сам нас просит за старостию и что в болезнях находится, и за долговременные нам, и предкам нашим, и государству нашему верные и знатные службы, его от военных и статских дел уволить, и нашему генералиссимусу учинить о том по сему нашему указу. Именем Его Императорского Величества, Анна».

Алексей, возвращавшийся после караула, в изумлении прослушал указ трижды, пока добрался до дома Порецких.

— Ты слышал указ? — взволнованно спросил его Филипп после приветствия.

— Слышал. — Алексей стряхнул с плеч липкий мокрый снег.

— Миних отправлен в отставку?

— Видимо, да.

— И об этом народу кричат с площадей при барабанном бое?! Как о казни государственного преступника?! Ты разумеешь, что происходит?

Алексей пожал плечами.

— Очевидно, Остерман смог переиграть своего соперника

Особой симпатии к бывшему фельдмаршалу Алексей не испытывал, однако декларация указа и на него произвела неприятное впечатление.

— Но к чему глашатаи и барабан? Это же мелочно и гадко! — Филипп скривился от отвращения. — Как Великая Княгиня и принц могли так поступить с человеком, который фактически посадил их на престол?

Алексей только вздохнул. Когда на следующий день он возвратился в казарму, там тоже живо обсуждали этот вопрос. Гвардейцы, как и большинство горожан, были неприятно поражены позорным чтением указа.

— Вот она, благодарность царская, — протянул Никита Зубов.

Как обычно, больше других знал Грюнштейн. С его слов правительница и министр разошлись во внешнеполитических вопросах: фельдмаршал настаивал на дружбе с Пруссией, а Анне Леопольдовне более импонировал союз с Австрией. И Миних попросил отставку, видно, втайне надеясь, что Анна её не примет, но просчитался…

После того как Алексей привёл Грюнштейна в Смольный дворец, Пётр стал бывать там регулярно, и Алексей, тоже изредка посещавший Розума, чуть не всякий раз встречал там Петра. Розуму сержант не понравился, зато с Лестоком и Шварцем тот быстро нашёл общий язык.

С Алексеем Пётр держался по-приятельски, как ни в чём не бывало, точно и не было между ними никакого неприятного разговора тогда, зимой.

— Сколько всего Христофор Антоныч для России сделал, а с ним этак… — продолжал Никита. — Сам Пётр Алексеевич его ценил и уважал… Уходит гвардия Петрова… Эх, какой государь был! Пятнадцать лет прошло, и ничего от него не осталось…

— Как же не осталось? — сказал Пётр негромко. — Дочь осталась, искра Петрова. В ней будущее России, а не в корыстных немцах.

— Да, из всех немцев Христофор Антоныч самый дельный и был, а его в отставку с барабанным боем…

— Дельный? — вскинулся Иван Глумов, хмурый седоусый солдат, обычно молчаливый и сдержанный. — А ты под ним воевал? Под дельным этим? Нет? А мне довелось… Живодёр! Сколько нашего брата в степях бахчисарайских положил… Добро бы в бою, а то всё больше маршами на солнцепёке, снедью червивой да водой гнилой. Мы для него не люди — скоты!

Казарма взорвалась, точно пороховой погреб в Очакове, гвалт поднялся нешуточный, и Алексей вышел на улицу.

* * *

Матвею помогла случайность. Проводив своего «подопечного» в караул в Зимнем дворце, он решил прогуляться возле Смольного двора. Чутьё подсказывало, что Ладыженский-Егупов и его приятель из полка — темноглазый, курчавый, горбоносый, которого сослуживцы звали Петром, во дворец Елизаветы зачастили неспроста. Не за ради карт и хмельного разгула, притягивало их что-то ещё.

Гладкую быстроглазую девку, что служила во дворце цесаревны в горничных, Матвей увидал издали. Та тащила, должно быть, с базара, огромную корзинищу со снедью. Под тяжестью ноши, как видно, немалой, она вся изогнулась навроде коромысла и едва не по земле волокла свою поклажу.

И едва Матвей подумал, что было бы неплохо свести со служанкой знакомство, ручка огромной корзины со зловещим хрустом отломилась, и короб с продуктами грохнулся оземь, взметнув вверх изрядное облако пыли. Внутри жалобно звякнуло, и под ним тут же образовалась лужа. Несколько свёртков плюхнулось на мостовую, запахло дешёвым кислым вином. Между тем дворец даже ещё в виду не показался.

Девка всплеснула руками и выразилась столь же энергично, как говаривали в сходных случаях Матвеевы сослуживцы.

— Помочь тебе, красавица? — Матвей легко подхватил корзину, водрузил на плечо. — Далеко нести-то?

— Недалёко. Вот спасибо тебе, светик!

Под благодарные причитания Матвей доволок ношу, весьма увесистую, до заднего крыльца знакомого дома, втащил внутрь и тёмным коридором — на поварню.

— И как ты её пёрла? — совершенно искренне выдохнул Матвей, плюхнув короб на огромный дощатый стол. — Этак и пупок развязать недолго…

— Мне бы такого богатыря в помощники, так нету. — Девка кокетливо стрельнула в него глазами и протянула крынку. — На-тко, хлебни! У Федоры нашей квас лучше шампанского!

— А то ты шампанское пивала, — усмехнулся Матвей, поднося крынку к губам.

— А и пивала! — Горничная гордо вздёрнула покрытый конопушинами нос. — Государыня цесаревна угощали!

Матвей усомнился в правдивости этого заявления, но виду не показал, с наслаждением сделал несколько больших глотков — квас был отменный, — и опустился на лавку.

— Как тебя зовут-то, красавица?

Девка потупилась конфузливо, но убедительно изобразить смущение ей не удалось.

— Лукерья.

— А меня Матвей.

— Как мне тебя отблагодарить?

— А поцелуй меня, красавица, и будем квиты! — Матвей, изумляясь собственной развязности, обхватил её за талию, притянул и усадил к себе на колени.

— Экий любезник! — хихикнула та и подставила, сложенные сердечком губки.

Чутьё подсказало, что деликатности в духе