Виват Елисавет! - Анна Христолюбова

— Ну баловщик! — слабым голосом охнула Лукерья, когда минут через пять он отпустил её. Торопливо привела в порядок свой наряд и погрозила пальцем.

— Может, тебе, красавица, помочь когда на базар-то сходить? — Матвей не спеша поднялся, мягко потянулся, повёл широкими плечами.

Засмотрелась.

— Ну коли ты такой заботный, приходи завтра…

* * *

Таскать корзины и ведра за любезницей пришлось недолго. Не прошло и недели, как Матвей получил негласное приглашение задержаться в каморке Лукерьи до утра. В грязь лицом он не ударил и явил такую удаль молодецкую, что стал вхож в ту камору, а следовательно, и во дворец в любое время дня и ночи.

Отчего-то Лукерья, и статью, и нравом напоминавшая Василису, отвращения у него не вызывала. Была она смешливая, хитрая и лакомая до амурных утех.

И вскоре Матвей сделался среди цесаревниной дворни своим человеком. Тем более что никогда не чинился и не отказывал в помощи — хоть воды натаскать, хоть дров нарубить, хоть дымоход забившийся прочистить. Соваться на господскую половину в первое время он опасался, но вскоре понял: когда у Елизаветы гости, творится там такое суебродие, что на постороннего никто и внимания не обратит.

Раз под утро, выйдя по нужде во двор — ночь была безлунная, тёмная, накрапывал дождь, — Матвей, спустившись с крыльца, услышал приглушённые голоса. Стараясь не шуметь, он прокрался вдоль стены и увидел неподалёку две тёмные фигуры.

— Отнесёте Шетарди, — послышался голос, говоривший по-русски с акцентом.

— Я должен получить ответ? — отозвался второй силуэт, и сердце затрепетало от волнения и радости: Матвей узнал голос Егупова-Ладыженского.

— Если маркиз соизволит его дать, — фыркнул первый. — Я не понимаю, что за интриги плетёт его сиятельство. Сперва он обещал содействие и деньги, а теперь делает вид, что не понимает моих намёков. Ваш гвардейский приятель утверждает, что ему удаётся вызвать сочувствие во многих сердцах, однако, чтобы сочувствие преобразилось в приверженность, надобно серебро.

— А вы уверены, что маркиз действительно располагает теми средствами, что вам обещал? Он ведёт столь расточительную жизнь, что, по-моему, не имеет ничего кроме долгов…

Тени скрылись за углом дома, но Матвей не решился следовать за ними, опасаясь оказаться замеченным на открытом пространстве двора.

Значит, предчувствие не обмануло, Ладыженский и впрямь ввязался в какую-то опасную игру, иначе чего ради ему носить какие-то письма французскому послу. Интересно! Куда как интересно…

* * *

Матвей скомкал листок и швырнул в угол. Этот несчастный протокол он перебелял уже в третий раз. Сперва посадил посреди листа здоровенную кляксу, затем перепутал порядок вопросов, а теперь вот букву в титуле Его Императорского Величества пропустил. Значит, сызнова всё переписывать… Хорошо, если Кононов не спросит за нецелевой расход бумаги…

Кабы оплошность приключилась где-то в тексте документа, можно было бы подчистить ножом, да подправить аккуратненько, никто бы и не заметил, а в титуле — нет уж, увольте, себе дороже. За этакие подчистки вполне можно с кнутом познакомиться да отправиться берёзки вдоль сибирского тракта считать. Благо и ходить далеко не придётся — кнуты, с десяток, не меньше, как раз в каморе за стеной висят…

А всё голова проклятая — второй день висок ныл, нацеливался заболеть, да словно ленился расходиться по-настоящему. Череп же, казалось, внутри паклей забит, мысли вязли в ней, едва шевелились. Даже запах конопли чудился.

— Матюха! — В кабинет вошёл Прохор и двинулся к столу Матвея. — Давай заканчивай. Игнатий перепишет. А ты дуй к себе на квартиру, собери вещи в дорогу: его высокопревосходительство приказали тебе в Москву отправляться, в архив. Вот подорожная, держи.

От изумления даже ломота в виске отступила.

— В Москву? Мне? Но почему мне-то? Ведь Игнатий должен ехать?

— Верно, Кононов постарался, — скривился Прохор.

Ну да… Матвею в очередной раз дают понять, что из всех служащих он самый никчёмный, от коего всё одно толку в деле никакого, так пусть в архиве копается — как говорится, с шелудивой собаки хоть шерсти пук. Вот же некстати… Именно теперь, когда ему так ловко удалось проникнуть во дворец цесаревны…

После подслушанного вчера разговора он почти уверился, что в доме Елизаветы что-то затевается. И девка эта, Лукерья, так удачно ему подвернулась. Только-только он с нею закрутил — и на тебе: езжай в Москву неизвестно насколько. Если он ходить к ней перестанет, решит ведь, что нужду свою кобелиную с нею справил, да и дёру. Потом уж сызнова не подкатишься… Ну почему, как только появляется в его деле просвет, словно кто невидимый по рукам бьёт… А может, доложить Ушакову про Егупова прямо сейчас? Рановато, конечно, но…

Матвей поднялся.

— Андрей Иванович здесь?

Прохор помотал головой.

— Уехал. Тебе он на кой? От командировки отбояриться хочешь? Не советую. Его превосходительство своевольства страсть как не любит… В архив всё одно отправит, да только ещё и зуб на тебя отрастит.

Матвей вздохнул.

Нет, про Егупова не время. Прохор прав — в командировку, скорее всего, ехать всяко придётся, а без Матвея его лавры другие расхватают, более шустрые и зубастые… Ладно, авось за пару месяцев ничего важного не случится.

* * *

Штора вздрагивала, трепетала на сквозняке, словно крылья огромной бабочки. Тёмно-синий ночной сумрак пах весной, с Невы доносился глухой стук — это ударялись друг о друга плывущие с Ладоги льдины. Ночь дышала свежим весенним ветром, ещё студёным, но сулившим близкое тепло.

Рука под периной скользила по крутым изгибам Лизиного тела — бедро, талия, плечо… Недоступность взгляду будоражила воображение. Отчего-то Лиза стеснялась показываться ему без одежды, не позволяла любоваться своим телом. Та, другая, обожала демонстрировать собственные прелести…

Алексей тряхнул головой. Вспомнилась, ведьма… Не к ночи будь помянута… С чего бы это?..

Он привстал, сдёрнул перину, откинул со спины густую копну русых волос и поцеловал шею под самыми завитками на затылке. Лиза тут же повернулась и обняла его.

— Я не хочу уезжать… — прошептала жалобно.

Алексей притянул её к себе, поцеловал в губы. Он и сам с тоской думал о расставании. Неужели когда-нибудь настанет время, когда можно будет просто жить рядом с Лизой и Сашей. Вместе засыпать и просыпаться, вести неспешные беседы, сидеть сообща за столом…

— И я не хочу… Но ты же знаешь, Саше вредно в гнилом петербургском воздухе… Пётр Матвеич считает, что у него слабая грудь…

Лиза вздохнула. Провела ладонью по его плечу, и кожа под пальцами тут же покрылась мурашками. Он поймал её руку, прижал к