На перепутье. Даард. - Ника Летта

отвести её к сашу Маарцу. Служанка — когда провожала в эти слишком роскошные для пленницы покои. Даже старый гоблин, кажется, не спорил с этим словом, хотя вряд ли считал её гостьей.

Тогда Аширо быстро поняла: комната, охрана, горячая вода, одежда — всё это не милость. Это неопределённый статус. Опасный, подвешенный, такой, где каждое слово можно использовать как нож.

Поэтому “сая” её не обмануло.

В доме мужа её тоже называли “сая”. Всегда. Даже когда завязывали на лице вуаль так туго, что ткань цеплялась за губы и мешала дышать. Даже когда отводили глаза от следов на коже. Даже когда делали вид, будто не слышат, как она задыхается от боли после очередного приказа печати.

Там “сая” было покрывалом. Красивым словом, которым закрывали всё некрасивое. Сая не спорит, не выходит без разрешения, не смотрит мужчинам в лицо, не повышает голос и все терпит. А в гнезде Маарц “сая” внезапно стало не покрывалом для неё, а предупреждением для всех остальных.

Ошибёшься — отвечать будешь перед хозяином.

— Сая Аширо, — лекарь осторожно приблизился к постели. — Мне нужно проверить, насколько приглушилась печать.

Он остановился у края постели и не протянул руку. Аширо все ждала. Несколько ударов сердца, потом ещё. Лекарь стоял неподвижно, с опущенным взглядом и пустыми руками, будто боялся не прикосновения к ней, а того, что прикоснётся раньше, чем получит право.

Она медленно прищурилась.

— Ну?

Лекарь сглотнул.

— С вашего позволения.

С её позволения. Аширо едва не усмехнулась, но боль под кожей не дала, только губы дрогнули.

В доме мужа позволение было смешным словом. Там разрешение давал дракон. На всё. На лекаря. На одежду. На выход из комнаты, разговор и...на боль. На то, чтобы ей вообще позволили остаться в сознании, если печать решила иначе.

Её согласие никто не спрашивал, потому что оно ничего не меняло. А здесь молодой змайс стоял рядом с её постелью и ждал. Не потому, что видел в ней свободную женщину. Нет. Аширо не была настолько наивна.

Он ждал, потому что саш Маарц велел не ломать то, что уже взял под свою ответственность. И почему-то именно это оказалось труднее принять, чем грубость. Грубость она понимала. Приказы понимала. Сделки понимала.

А вот это — нет.

— Проверяйте, — сказала она.

Лекарь коснулся её запястья двумя пальцами — легко, почти неощутимо. Печать вспыхнула сразу. Боль коротко ударила вверх по руке, и Аширо дёрнулась, не успев удержать тело. Служанка возле столика вскинулась так резко, что задела край подноса. Чаша дрогнула, вода плеснула на блюдце.

— Сая!

— Тише, — сухо бросил Иллирий.

Лекарь тут же убрал руку.

— Простите. Я не углублялся, только верхний слой. Клянусь.

Клянусь. Аширо медленно подняла на него взгляд. Он оправдывался. Перед отсутствующим сашем Маарцем, который ушёл из комнаты, но почему-то всё ещё стоял здесь — в каждом напряжённом плече, в каждом испуганном взгляде, в каждом осторожном движении.

— Больно? — вырвалось у служанки.

Лекарь резко посмотрел на неё, будто она только что нарушила десяток правил. Аширо же застыла. Не потому, что вопрос был редким. А потому, что он был бессмысленно человеческим.

В доме мужа так не спрашивали. Там, если ей было больно, это значило одно: печать работает. Если могла стоять — достаточно. Если не могла — её поднимали. Если теряла сознание — ждали, пока очнётся, и продолжали разговор с того места, где остановились.

Больно? Это никого не интересовало.

— Терпимо, — ответила она.

Служанка побледнела ещё сильнее, словно это слово её не успокоило, а напугало. Иллирий повернул голову к лекарю.

— Насколько нестабильно?

— Сложно сказать. Сашева кровь держит внешний удар, но если владелец печати снова потянет…

Он не договорил, не пришлось. Аширо почувствовала, как комната изменилась. Лекарь сжал флакон крепче. Служанка опустила глаза. За дверью кто-то из стражей тихо переместился ближе — эльфийский слух уловил шорох чешуи по камню.

Они слышали. И теперь все думали об одном и том же: чужой дракон всё ещё мог дотянуться до неё. Только впервые в жизни эта мысль тревожила не одну её. Потому что боялся саша Маарца.

Странно, но унижения в этом было меньше, чем она ожидала. Возможно, потому что впервые чужой страх работал не против неё. Служанка тут же шагнула вперёд и схватила чашу, но руки у неё дрожали так сильно, что вода плеснула на блюдце.

— Не пролей на постель, — процедил лекарь. — Саш увидит — решит, что мы тут её топили.

— Я не…

— Молчи и подай нормально.

Аширо смотрела на них, и внутри поднималось странное, почти болезненное недоумение.

— Сая, выпейте, — служанка поднесла чашу.

Аширо не взяла.

— Мне не хочется.

Служанка замерла так резко, будто чаша превратилась в ядовитую змею.

— Но… саш велел.

— Что именно он велел?

Девушка бросила умоляющий взгляд на Иллирия. Старый гоблин явно не собирался её спасать. Только чуть прищурился.

— Отвечай, если спросили.

— Он… — служанка облизнула губы. — Он велел следить, чтобы сая пила, ела и не пыталась подняться без лекаря.

— И?

— И если вы откажетесь… — голос у неё стал совсем тонким, — сразу сообщить ему.

Аширо медленно моргнула.

— Он сейчас занят.

— Да, сая.

— И вы собираетесь докладывать ему, что я не выпила отвар?

Лекарь первым отвёл взгляд. Иллирий спокойно сказал:

— Если вы откажетесь — да.

Это было настолько нелепо, что Аширо даже не сразу нашла, чем ответить.

В доме мужа она могла не есть сутки, если после наказания выворачивало от запаха пищи. Служанки убирали нетронутые подносы молча. Иногда одна из них смотрела с жалостью. Иногда — с раздражением. Но никто не шёл к дракону сообщать, что его жена не притронулась к еде.

Потому что всем было всё равно, пока она могла стоять. А здесь её отказ от отвара собирались нести сашу Маарцу как военное донесение.

— Это смешно, — тихо сказала Аширо.

Иллирий склонил голову.

— Возможно, сая. Но умирать от упрямства в доме Маарц вам не позволят.

Это прозвучало почти дословно как Даард и почему-то больно кольнуло под рёбрами. Она взяла чашу. Служанка так облегчённо выдохнула, что Аширо подняла на неё глаза.

— Вы так боитесь саша?

Девушка испуганно замолчала. Лекарь сделал вид, что занят флаконами. Иллирий ответил вместо неё:

— В этом доме все достаточно