Своенравная Жена тайного советника - Таисия Шатская

на другой. Лиза разбирала бумаги дяди в кабинете — пыльные папки, тетради, заметки на полях о даре. Григорий заходил под благовидными предлогами: приносил чай, спрашивал, не нужно ли принести лампу, сидел в углу с книгой, которую не читал. Анна держалась поодаль, но глаз с них не спускала.

Вечером третьего дня Лиза устроила ужин в малой столовой. Впервые за долгое время она смеялась — Григорий рассказывал, как в детстве учил её стрелять из лука, и как она попала не в сноп, а в ухо сторожевой собаке.

— Вы всегда целились не туда, куда надо, — сказал он, и взгляд его сделался тёплым, слишком тёплым.

Лиза откинулась на спинку стула и вдруг поймала на себе взгляд Анны. Та смотрела на неё внимательно, как смотрят на карту, где отмечены чужие дороги.

— Граф, верно, скучает в Петербурге, — произнесла Анна ровно. — Муж, отпустивший жену в такую глушь… Должно быть, он очень вам доверяет.

Лиза почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Он не доверяет, — сказала она тише, чем хотела. — Он приставил охрану.

— Вот как, — Анна усмехнулась. — Значит, не доверяет не вам, а всем прочим.

Повисла тишина. Григорий отвёл глаза. Лиза поднялась из-за стола раньше, чем слёзы успели подступить к горлу.

На следующий день после обеда они гуляли в саду — втроём, потому что Анна не оставляла их наедине ни на минуту. Дорожки были в грязи, под ногами хлюпало. Григорий подал Лизе руку на скользком спуске, и она приняла её, оперлась, позволила задержать её пальцы на миг дольше.

— Вы похудели, — сказал он тихо, так, чтобы Анна не слышала.

— Дорога утомила.

— Не дорога. — Он не спросил, он утвердил.

Лиза высвободила руку.

К вечеру она сидела в библиотеке, над раскрытой тетрадью дяди, когда в дверях появилась Анна. Без стука.

— Ты прекрасно знаешь, что брат мой, все еще любит тебя, — сказала она без предисловия.

Лиза подняла голову.

— Это не имеет значения. Я замужем.

— Замужество — это обряд, закон, –– она прошла к окну, остановилась у тёмного стекла. — А любовь — это чувство, которое человек может носить в себе годами. Гриша носит. Ты не должна давать ему надежды, Лизавета Михайловна. А если позволяешь надеется, то сделай уже что-нибудь.

— Я ничего не даю.

— А он видит иначе. — Анна обернулась. В полутьме лицо её казалось старше. — Ты приехала одна, без мужа. Ты смеёшься его шуткам. Ты берешь его под руку. Что он должен думать?

Лиза хотела ответить резко, но слова застряли. Анна смотрела на неё не со злостью — с усталой горечью, как на человека, который топчет чужое, не замечая.

— Я не хотела его обнадёжить, — выдавила Лиза.

— А ты хоть раз сказали ему прямо: «Я вас не люблю»?

Лиза молчала.

Анна кивнула, будто получила ответ.

Ночью Лизе не спалось. Она лежала в своей детской постели, слушала, как ветер треплет ставни, и держала руку на животе. Тошнота прошла, но на смену ей пришла другая тяжесть — тупая, ноющая, как предчувствие.

Она встала и подошла к окну. Внизу, на подъездной аллее, мокли под дождём тёмные стволы лип. А далеко, за воротами, блеснули две точки — огни. Всадники.

У крыльца лошади остановились. Она услышала, как хлопнула дверь внизу, как залаял сторожевой пёс и тотчас смолк. Потом шаги в доме — тяжёлые, до боли знакомые. Лавр не пришёл к ней.

Она не знала, радоваться этому или пугаться.

Утром она спустилась первой. В кабинете горела свеча — почти оплывшая, пахло сыростью. Лавр сидел за столом дяди, не подняв головы, перед ним лежали бумаги.

— Вы не спали, — сказала Лиза.

— Здравствуйте, — приветствие без ответа..

И всё. Он не спросил, как она добралась, не спросил о детях. Только перевёл взгляд на дверь, будто ждал, что она уйдёт.

За завтраком он появился уже одетый, застёгнутый, сухой и чужой. Анна Устюгова вела светскую беседу, Григорий отвечал учтиво, но глаз с Лизы не сводил. Лавр сидел рядом с ней — и был от неё дальше, чем за сотню вёрст.

— Дорога к полудню просохнет, — сказал он, обращаясь к Устюговым. — Кони ваши отдохнули. Сможете ехать.

Это был не совет. Это было приказание, обёрнутое в учтивость.

Анна улыбнулась:

— Благодарим, граф. Мы и сами засиделись. Не хотели обременять Елизавету Михайловну.

— Не обременили, — тихо сказала Лиза.

Лавр не посмотрел на неё. Он положил нож на тарелку, очень ровно, неспешно, и ничего не сказав вышел из столовой.

К полудню карету Устюговых подали к крыльцу. Дорога подсохла, только в колеях блестела вода. Анна укладывала вещи, Григорий в дорожном плаще мялся у входа, не сводя глаз с Лизы.

— Елизавета Михайловна, — тихо позвал он. — Могу я просить вас на пару слов? Не здесь. В гостиной, где нам не помешают.

Лиза хотела отказаться. Но Анна уже смотрела на неё тем самым внимательным, знающим взглядом, и отказ вышел бы грубостью при всех. Она кивнула и пошла за Григорием.

В малой гостиной было полутемно. Он закрыл дверь — не плотно, оставив щель, — и обернулся. Лиза увидела, как дрожат его руки, хотя в доме было тепло.

— Я не могу так уехать, — начал он. Голос его сорвался. — Я писал месяцами Лиза. А вы молчали. Та короткая записка, через Анну не в счет.

— Письма не доходили, — сказала она. — Я не знала.

— Теперь знаете. — Он шагнул ближе. — И я должен сказать, пока дорога не развела нас снова. Я люблю вас. Люблю, как не любил никогда и никого и уже не полюблю. Ваш муж — не ваша воля. Государь принудил вас, а не вы выбрали. Я видел, как вы несчастны. Он не любит тебя Лиза, и никогда не сможет полюбить тебя, как я. Ему и слово-то это неведомо, ведь его нет в инструкциях. –– Продолжал Устюгов сбиваясь с "вы" на "ты".

— Григорий Дмитриевич, — Лиза отступила на шаг.

— Беги со мной. — Он поймал её руки, поднёс к губам и стал целовать — запястья, костяшки, ладони, быстро, лихорадочно, как пьют в жажду. — Я увезу вас. За границу, куда угодно. Я всё устрою. Только скажите слово, и я не уеду один.