Своенравная Жена тайного советника - Таисия Шатская

— Что вы делаете, — выдохнула она. — Что вы говорите. Я замужем, я…

— Он тебе чужой! Ты сама это знаешь.

— Отпустите меня.

Она дёрнулась сильнее, отступила к стене. Григорий снова потянулся к ней, и в этот миг дверь распахнулась.

На пороге стоял Верский.

Он не входил. Стоял, опершись плечом о косяк, и смотрел на них. Взгляд его был пустым, безразличным.

— Карета подана, — сказал он ровно. — Вас ждут, Григорий Дмитриевич.

Григорий замер с протянутой рукой. Краска залила его лицо, от скул до шеи.

— Я объясню, — начал он.

— Не нужно. — Верский перевёл взгляд на Лизу, и ей показалось, что в комнате разом похолодало. — Елизавета Михайловна, проводите гостя.

Он посторонился. Григорий, не смея поднять глаз, прошёл мимо него вон. Лиза осталась стоять у стены, прижав руки к груди, и слышала, как в прихожей Анна говорит что-то звонкое, нарочито беззаботное, и как затихают шаги у крыльца.

Верский не сказал больше ни слова. Он закрыл дверь и ушёл.

Лиза сползла по стене на пол, уткнулась лбом в колени и сидела так, пока не услышала, как отъезжает карета.

Весь день он не заговаривал с ней. Ходил по дому как по чужому, запирался в кабинете, не выходил к ужину. Дети — Шурка и Ванька — боялись его и зачем-то даже в детской говорили шепотом.

К ночи Лиза не выдержала. Она спустилась в кабинет без стука.

— Вы снова молчите, — сказала она. — Вы приехали сюда не за мной, а чтобы уличить меня. И вы увидели то, что хотели увидеть.

Он поднял голову от бумаг.

— Я видел, как он целовал вам руки, — сказал он ровно. — И видел, как вы не бежали прочь.

— Я не знала, что он скажет. Он просил бежать с ним.

— И что вы ответили?

— Я велела отпустить меня.

Верский медленно поднялся.

— Вы были с ним наедине. За закрытой дверью. Он касался вас.

— Я не виновата в том, что он… я не поощряла его.

Лиза прижала ладони к груди, туда, где под платьем лежал медальон.

— Я беременна, — сказала она.

Верский замер. Лицо его не изменилось, только побелели губы.

— Поздравляю, — сказал он. И столько яда было в этом слове, что Лиза отшатнулась. — И от кого?

— Как вы смеете задавать подобный вопрос?

— Вы носите его портрет. Он ночевал в вашем доме. Вы ходили с ним под руку и ворковали. Вы сидели с ним за закрытой дверью, он целовал ваши руки, а вы благосклонно это принимали. И теперь, — он шагнул к ней, — вы ждёте, что я поверю, будто это мой ребёнок?

— Это правда.

— Правда, — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, как рана. — Я не знаю, что из этого правда. Но это уже неважно. Ребёнок, чей бы он ни был, — наследник Стояновых. А я — лишь бастард Северского, которого государь приставил к вашему роду. Поэтому я признаю его. Признаю и воспитаю. Он будет носить ваше имя и ваш дар. Не моё.

Лиза смотрела на него, и в груди у неё что-то оборвалось.

— Вы не верите мне, — выдохнула она.

— Я не верю никому, — сказал Лавр. — Это единственное, что меня ещё не подвело.

Он обошёл стол и вышел. Дверь за ним закрылась.

Лиза осталась в кабинете дяди, среди чужих бумаг, и обхватила живот обеими руками.

Глава 26

Глава 26

В Петербург они прибыли через три дня.. Карета простучала по Миллионной и остановилась у знакомого крыльца. Из дома никто не вышел встречать. Лакей отворил дверцу, подал руку, и Лиза ступила на мокрые плиты, чувствуя, как холод лезет сквозь подошвы. Дом показался обоим, как никогда тихим и мрачным.

Лавр не сказав и слова отправился в свой кабинет. Лиза кивнула, будто ей всё равно, прошла в спальню, велела разобрать дорожные сундуки и устроить детей в их спальни.

Так и пошло. Дни стали одинаковыми, как постные щи. Верский завтракал раньше неё, ужинал у себя в кабинете, а если сталкивались в коридоре — кланялся, не поднимая глаз, и проходил мимо. Он словно вычеркнул её из списка своих знакомых. Слуги это чувствовали и говорили с Лизой тише обычного. По ночам она лежала и слушала, не скрипнет ли дверь кабинета, не раздастся ли шаг на лестнице. Шагов не было.

Лиза тоже молчала. Гордость поднималась в ней, как вода в половодье, и не давала подойти первой. Раз он не верит, раз отвернулся — пусть. Она приказывала себе не думать о нём и думала беспрерывно. Вспоминала, как он стоял в Стоянове, в дверях кабинета, с белым лицом, и как сказал, что признает ребёнка только наследником Стояновых. От этих слов внутри всё сжималось в тугой узел обиды и ярости.

С Шуркой и Ванькой она виделась редко: детей занимали учителя, гувернантка. Шурка, кажется, чуяла беду и не лезла с расспросами, только смотрела исподлобья и пыталась заботиться, как умела. Лиза перестала спускаться к завтракам, и дети повадились приносить ей фрукты и выпечку, в надежде уговорить поесть хоть что-то.

На пятый день по возвращении она велела заложить карету. Захотелось к воде. Нева стояла свинцовая, без ряби, и Лиза смотрела на неё с набережной, пока не озябли щёки. Она помнила, как дядя учил её слушать реку — не ушами, а всей своей сутью. Сейчас река молчала, и это не радовало.

Двое выросли из-за угла, когда Лиза повернула назад к экипажу. Один — низкий, с тяжёлым лицом, второй — длинный, с тростью. Они не спросили дороги. Длинный шагнул наперерез, и Лиза увидела короткое лезвие, блеснувшее у него в рукаве.

Она не закричала — горло перехватило. Отпрянула, ударилась спиной о фонарный столб, и боль прострелила позвоночник. Низкий схватил её за плечо, рванул капор. В нос ударил запах кислого пота и лука. Лиза рванулась, но ноги не слушались, сделались ватными. Она успела подумать, как это глупо погибнуть вот так. Не геройски, а гадко и быстро, у забора, в двух шагах от собственной кареты.

Потом откуда-то сбоку наконец подоспели люди